Максим Матвеев и Николас Муавад — о съемках «Заложника» и экранизациях мечты

— С чего для вас началось участие в этом проекте, как вы включились в историю?

Максим: Идея проекта впервые пришла Саше Ремизовойгде-то лет шесть назад, когда снимался сериал «Шерлок в России». Саша предложила снять тизер истории о человеке, который теряет жизненные ориентиры, попадая в плен. Мы находились в Кронштадте, Саша заметила там хорошие заброшенные казармы, которые подошли для съемок — пыльные, неухоженные, необжитые. Позвали гримеров, чтобы наклеить мне бороду, подобрать парик и усы — этот человек, скажем так, долго проходил какую-то трансформацию.

С этим героем в кадре были чьи-то ноги — того, кто собственно, держит его в плену (его потом сыграл Николас). Тогда это была абсолютно клиповая история, картинка без слов — мы просто импровизировали. Уже позже, когда я увидел фотографии с этой нашей первой пробы, оказалось, что мизансцена в точности повторилась в одной из сцен сериала: человек, стоящий на фоне стены, смотрящий в маленькое окошко, из которого падает свет, — он как бы смотрит на волю.

Потом прошло какое-то количество времени, идея обросла последователями, которые поверили в нее. Появился сценарий, который сначала был основан только на линии моего персонажа, Макса, и их взаимоотношениях с Саидом. Потом возникла мысль расширить сюжет, включить туда женскую линию, которая, на мой взгляд, получилась очень сильной, страшной. Из этого выросла практически семейная история. Проект был снят два года назад, и сейчас мы станем свидетелями того, как эту историю встретят зрители.

Николас: Когда мне впервые предложили этот сериал, мне очень понравилась идея работать с людьми, с которыми я никогда не встречался, и с языком, на котором я никогда не говорил. Меня заинтересовала концепция, соединяющая две культуры вместе. Сначала я думал, что буду говорить по-английски, но потом понял, что понадобится освоить русский. Я немного испугался, потому что в том, что касается работы, я перфекционист, а времени на обучение было немного. Это был мой челлендж — единственное, что одновременно и заинтересовало, и стало отдельной задачей.

— Насколько трудно было освоить русский язык, сколько времени понадобилось?

Николас: Это было очень трудно, и у нас вообще не было времени. Я занимался только изучением русского языка каждый день в течение 2–3 недель, не успевая больше ничего в жизни. Я просил присылать мне голосовые заметки, которые переписывал буквами французского алфавита, чтобы запомнить.

— Это тяжело. А у вас, Максим, был арабский — как вы к нему подходили?

Максим: Продюсеры вообще поставили перед нами очень интересную задачку. Персонаж Николаса, согласно биографии, должен был в прошлом учиться в России и иметь, скажем так, вспомогательную базу. Для этой истории важно, чтобы Саид с критической точки зрения относился к миру Максима, видел все его минусы. Это любопытный конфликт. А у меня герой — человек, который попадает в обстоятельства, совершенно ему несвойственные, и в то же время пытается как-то выживать. И постижение языка было одним из таких условий. У меня было две с половиной серии абсолютно полного, так скажем, взаимодействия со своим партнером на арабском языке. Как Николас сказал, первое ощущение, которое ты ловишь, когда понимаешь, какой объем предстоит выучить, — это страх. Это абсурдный рефлекс, «бей или беги». Сразу боишься быть не готовым, потому что это та история, которую нужно очень серьезно осваивать. Но потом я попытался убедить себя (и Николас прошел то же самое), что не нужно бояться, а лучше в это прыгать и пытаться освоить. Поскольку у меня не было даже приблизительного ассоциативного ряда со словами, как в языках англоговорящей группы, то учить нужно было зубрежкой. То есть только музыкально.

Арабский язык сам по себе имеет особенности в плане диалектов. И они не всегда пересекаются даже между собой. У нас был именно сирийский диалект. Было несколько консультантов, которые сначала в медленном режиме наговаривали фразу, потом в быстром. Если я по-актерски, проигрывая сцену, считал, что нужно порвать фразу, более эмоционально, я просил их наговорить мне именно таким образом, чтобы так и выучить. Когда я повторял, в дополнение брал шары и жонглировал ими, потому что тогда мозг сразу запоминает музыкальность. И это классно, потому что потом, играя нашу сцену на арабском, я был рад получить от Николаса и от наших партнеров позитивную обратную связь. Благодаря Николасу и его человеческим качествам я чувствовал себя очень свободно. Получилось создать персонажа, который говорит на арабском языке и проникается культурой, ценностями. Для меня была по-актерски интересна именно эта трансформация.

— Вы снимали и в Турции, и в Арабских Эмиратах. Может быть, эти съемки удивили вас чем-то? Или, может, международные съемки в целом отличаются от отечественных?

Николас: Для меня самым интересным в этих съемках был первый приезд на площадку. Я вообще не понимал языка, но было удивительно видеть, как работа течет сама собой. Это прекрасно! Язык на самом деле не нужен. Я придерживаюсь мнения, что искусство и креативность — это единственное, что объединяет все культуры. Благодаря этому возможно понимать друг друга без слов. Это был особенный опыт, потому что в США, например, я говорю со всеми на английском, в Египте — на местных языках. Так что на съемках «Заложника» был единственный случай, когда я работал с людьми, говорящими на совершенно разных языках, которые я не понимаю. Но это был один из самых наполненных энергией проектов.

Максим: Еще, знаете, когда попадаешь в несвойственную для себя среду, в том числе в религиозную, то сталкиваешься с устоявшимися традициями, о которых ранее не подозревал. Например, что касается ОАЭ, мы часто прерывали съемки, чтобы те, кому это необходимо, имели возможность совершить намаз. Это было неожиданно, потому что ты привык без перерыва работать, а там у коллег есть духовная составляющая, которую нужно обязательно учитывать и относиться к этому с уважением. Даже если был длинный путь до площадки в полтора часа, мы останавливались, чтобы водитель мог совершить намаз. Это дисциплинирует. А еще съемки дают возможность соприкоснуться с другим миром. Например, в обычной жизни я никогда бы не побывал в тех трущобах, где мы снимали в Турции.

— Мы поговорили про иностранные языки. Может быть, вам пришлось освоить что-то еще необычное — в качестве навыка или разового трюка в процессе съемок?

Максим: Ой, для меня трюком было освоить компьютер, честно говоря. Скажем так, я заставлял себя аутентично с ним работать. Имею в виду, натурально печатать, а не просто (перебирает пальцами в воздухе) это изобразить. Я задал себе такую задачу: этот герой должен с компьютером жить, это безусловная часть его повседневности, как продолжение пальцев. Я начал учиться печати вслепую. В итоге довел это до очень быстрого автоматизма, вы увидите это на экране. А все остальное, взрывы, падения — это уже будни (смеется). Ну с лестницы слетел пять раз, ничего необычного.

— А вы сами слетали, без каскадеров?

Максим: На некоторых, совсем общих планах группа меня берегла, конечно. Но когда более близкие планы, то стараюсь сам исполнять трюк.

— Николас, что касается ваших трюков?

Николас: Мой герой Саид хромает, так что мне пришлось научиться делать это натуралистично, поработать над походкой. При этом мы не хотели преувеличивать эту черту и стремились найти баланс.

— Насколько вам были понятны и близки ваши герои? Или, наоборот, они были для вас отталкивающими и вжиться в образ требовало отдельных усилий?

Николас: Для меня проблема с Саидом была в том, чтобы попытаться построить между собой и персонажем связь, чтобы понять, почему он так реагирует. Знаете, я всегда пытаюсь сделать это в первые несколько сцен. Но в сериале у нас было не слишком много времени. Поэтому это должно было произойти очень быстро. Особенно помогло создание образа Саида вместе с Оксаной Кручиной, нашим художником по гриму. У героя ожоги на лице и руках — это следы взрыва, который он пережил. Я почувствовал, что собственное отражение в зеркале напоминает Саиду о личной трагедии, которую он тяжело переживает. Это стало для меня решающим моментом, чтобы начать чувствовать его. Саид печален, но не может выразить это никак, кроме как языком силы — таков арабский менталитет. Там мужчины должны быть сильными и не кричать, не горевать. И вся его грусть превратилась в жажду мести. При этом сам герой, конечно, мне совсем не близок.

Максим: В биографии Саида мне еще нравится, что у него очень созидательное прошлое. Он на самом деле учитель, который в силу обстоятельств выбирает совершенно другую дорогу. И это очень страшное преображение, но одновременно и объем для героя.

А вот что касается Макса, его беспринципный способ взаимодействия с окружающим миром — очень потребительский и эгоистичный. Он боится даже подумать о семье, для него это обуза, которая мешает получать удовольствие от жизни. Этот принцип он переносит на единственного близкого человека — сестру. То есть ради веселья время с ней провести можно, но не более. И это совершенно не близко мне, потому что я человек другого рода. Но мне было интересно исследовать эту природу. Герой в итоге оказывается сбит с пьедестала и погружен в те обстоятельства, где надо выживать. Благодаря отношениям, которые выстраиваются у моего героя с Саидом, он начинает понимать, что ценность жизни может быть совершенно в другом. И что планирование жизни может ограничиваться текущим днем. И это проявление, конечно, тоже для меня не близко, потому что эти обстоятельства слишком экстремальные.

— Получается, что Максим добровольно отказывался от того, чего Саид был лишен в силу обстоятельств. Своеобразное зеркальное отражение ваших героев друг в друге.

Максим: Да, и в этом есть какая-то принципиальная позиция. Но в то же время они оба являются производными жестокого мира. Покореженные люди без судьбы.

— В «Заложнике» существует определенная грань между двумя мирами. И у вас, Максим, сейчас выходит фильм «Шурале» на схожую тематику. Там вы играете человека, чья невеста как раз отправилась в чуждый мир спасать своего брата. Прямо как у вашего героя в «Заложнике» с сестрой. Чья участь, по-вашему, тяжелее — человека, который наблюдает со стороны за жертвенным персонажем, или же того, кто непосредственно жертвует собой?

Максим: Мне кажется, это зависит от уровня ставок персонажа — насколько они высоки для того или иного героя, насколько ему приходится преодолевать серьезные для него вещи или отказываться от чего-то. 

В «Шурале» мой персонаж сталкивается со сферой, которая ему неподвластна, и в этом его большая трагедия. В женщине, которую он выбрал, которую он пестует и любит, есть часть природы, которая ему непонятна. Связанная со сказочностью, сверхъестественностью. Ему, прагматичному человеку, любящему создавать себе в жизни точки опоры для чувства стабильности, это дико. Я про себя назвал его «человек не к месту». Он оказался не к месту по отношению к ней, к тому миру, в который он вынужденно приходит, к сообществу лесорубов, дикому лесу (хотя персонаж и позиционирует себя как ученый). В этом большой трагизм ситуации. Мы все в той или иной степени стремимся в зону комфорта, и из нее тяжело выходить. Должно произойти что-то серьезное, чтобы мы приняли этот шаг. И я хотел поразмышлять на эту тему с помощью персонажа. Он как бы нелепый, глупый, несмотря на искренние чувства. В общем понимании, он мужчина, но в то же время не способен совершить мужские поступки самостоятельно, а получает указания на них извне. Получилась притчевая история, дающая почву для размышлений. И мне нравится, что в основе роли может лежать что-то действительно сверхъестественное и страшное, а может — просто часть нашей иррациональной природы.

— Николас, у вас тоже есть в портфолио сказочный проект «Три тысячи лет желаний», где вы исполнили роль царя Соломона. Вам привлекательнее образы, привязанные к реальности, или скорее более фантастические, сказочные герои, как в этом фильме? Потому что образы Саида и царя Соломона совершенно противоположные.

Николас: Мне нравятся оба амплуа. Иметь возможность сыграть и одно, и другое — одна из прелестей актерской профессии. Ты можешь не привязываться к одному типу персонажей, а исследовать разные роли. 

— Максим, к вам схожий вопрос. Сказочность и фантастика или реализм?

Максим: Я с детства любил фантастику — это та сфера, которая немного отдалена от реальности. То есть для меня с детства это были миры Джорджа Лукаса, когда железный занавес приоткрыл доступ к международному контенту. И «Кин-дза-дза!», советская фантастика, основанная на рефлексировании реальности. Но я и во всем этом стараюсь находить реализм и аутентичность. В том числе потому что я для себя, как для творческой единицы, рассматриваю режиссуру. И в этом плане мне интересны сказки, но только страшные, с эффектом приближения к реальности. На самом деле, как и сказал Николас, поговорить со зрителем на волнующую тебя тему можно по-разному. И с помощью действительно фэнтезийного материала, завуалировав действие под какую-то реальность, с которой взаимодействует персонаж.

— Вы упомянули несколько книг. Как вы относитесь к экранизациям? И если бы у вы оказались в ситуации, когда можете сыграть роль мечты в экранизации, то что это было бы?

Николас: Для меня — Дориан Грей. Я очень люблю персонажа и книгу Оскара Уайльда, читал ее три или четыре раза. Когда я устроился в театр, я выбрал для постановки сцену именно из этого романа — момент, когда лорд Генри разговаривает с Дорианом о том, что юность и красота важны, потому что в старости все меркнет. И я чувствую, что это именно тот персонаж, которого я хотел бы еще сыграть.

— Отличный выбор! Максим?

Максим: Сложно сказать. Я сейчас больше нацелен на тексты из прошлого века, а возможно, этот материал еще и не написан. Допустим, мне нравятся истории не конкретного человека, а сюжеты в более глобальном смысле. Например, рассказы Георгия Демидова. У него что ни произведение, то вскрытие огромного пласта истории нашего народа. Мне кажется, это то, о чем стоит говорить, по поводу чего стоит рефлексировать.

Что касается более конкретных персонажей: нет такого. Я не могу сказать, что хочу сыграть Гамлета. Это будет зависеть от режиссера, что он предложит в контексте этого материала. Потому что иногда предложат Гамлета, а потом оказывается, что это не решено должным образом, не откликается в тебе по-человечески, не рождает творческую эмоцию.

Такое попадание у меня случилось с «Бесами», со Ставрогиным. Это было для меня опорной точкой, которую хотелось реализовать. И, слава богу, она произошла. Мне было интересно расшифровать героя, понять, что он из себя представляет, приблизиться к этому. Но это, пожалуй, единственный случай, когда это было какое-то конкретное имя.

— А в сериале «Полдень», который тоже готовится к выходу, со Львом Абалкиным, как у вас получилось? В вас попадает этот персонаж?

Максим: Безусловно. Более того, я люблю фантастику, я люблю Стругацких. Для меня это очень серьезная часть моей подростковой жизни.  

Изначально режиссер Клим Козинский предложил мне Максима Каммерера. Я уже имел в своей биографии соприкосновение с этим персонажем, хоть и на уровне озвучивания. И он показался мне недостаточным — скорее человеком-наблюдателем, свидетелем событий. И при этом мне невероятно понравился Лев Абалкин, потому что в нем есть трагедия человека оставленного, брошенного, превратившегося по воле случая в того, кого все трактуют как чудовище. И Клим позволил мне выбрать. В решающий момент, я должен был отправить ему сообщение с именем героя, которого выбрал, и я написал имя Льва Абалкина. Он интересен еще и внешними признаками, на мой взгляд, — длинные волосы, черные глаза. Это круто! (Показывает фото.) Получился трагично-занятный персонаж, как мне кажется.

Николас: Вау! Он не похож на Максима, скорее выглядит экспрессивно, как Уиллем Дефо.

— Еще вопрос про ваше, Максим, продюсерское образование. Почему вы решили продолжить учебу именно в этом направлении и почему выбрали школу Николая Картозии?

Максим: Я понимаю, что за время моего существования в контексте актерской профессии у меня сформировалось какое-то представление о том, какими усилиями можно поспособствовать созданию того или иного проекта. Но, поскольку я дотошный человек с синдромом отличника, я не могу себе позволить заниматься чем-то без обоснования, базы знаний, инструментария.

Про Николая слышал раньше и знаком с тем, что он делал на телевидении. Как разносторонний человек, он всегда вызывал у меня интерес и уважение. Когда я узнал, что он открывает свою школу, для меня это оказалось экспириенсом ради профессионального интереса. В том, что он показал как план обучения, были очень интересные кейсы, в том числе по взаимодействию с соцсетями, по созданию телевизионного шоу. Тем не менее скиллы, которыми он делится, можно использовать для кинопроизводства. Плюс на курсах есть большой базис юридических и рекламных знаний. Я пошел туда не один, а с коллегами, и мы по очереди защищаем проект друг за друга и готовим основу под создание документального фильма, который, я надеюсь, мы скоро представим.

— Конфликтует ли взгляд продюсера с актерством? 

Максим: Нет, ни в коем случае. Это же про сотворчество, направление общих усилий на одну цель. Все упирается в умение вести диалог. Я стараюсь в целом свою профессиональную жизнь выстраивать из этого принципа. 

Николас: Нам нужно больше продюсеров с актерским бэкграундом!

 — Николас, а у вас когда-нибудь было желание попробовать себя на площадке не в роли актера, а в качестве режиссера или продюсера?

Николас: Да, я всегда хотел попробовать себя в режиссерской роли, еще даже до того, как стал актером. И я чувствую, что однажды это произойдет. Тогда я использую весь свой актерский опыт, чтобы снять что-то уникальное.