— Алина, у тебя за плечами — Школа-студия МХАТ, перформанс, клипы, два коротких метра, и вот теперь первый полный метр в прокате. Со стороны это выглядит как закономерный путь. Изнутри как это ощущалось?
— Первый импульс случился еще в 2010 году. Я даже ходила на курсы во ВГИК, но потом решила: слишком высокая это планка, надо для начала стать актрисой. Это решение оказалось верным — но уже на третьем курсе Школы-студии МХАТ я пошла учиться на режиссера. Почти за компанию. Одной актрисе не хватало режиссера, она сказала: «Алин, ну ты же хотела». Я подумала: «Действительно, пойду». Поступила в школу-студию Германа Сидакова, сняла свою первую работу — абсолютный артхаус со Светланой Светиковой. Учебное задание, но я вдруг почувствовала: меня воспринимают как режиссера. Впервые в жизни я ощутила что-то похожее на успех.
— То есть пришло ощущение призвания?
— Да. И не только это — рядом оказались люди, с которыми я дружу до сих пор: Света, Женя Романцов, Лера Дергилева, Юля Джулай, Даша Золотухина. Счастливое совпадение. После этого я была так уверена в себе, что сразу сняла короткометражку — сама написала, сама сыграла. И она не получилась. Я вложила очень много себя, а фильма не случилось. Тогда я поняла, как это тяжело, и решила: не могу, ушла в перформанс.
— Но ты все-таки вернулась. Что произошло?
— Я не могу не быть автором — это, наверное, главное. Мне нравится быть актрисой, но быть только ею меня не устраивает. Уже будучи замужем, я написала историю, и она сложилась так цельно, что стало очевидно: это кино. Я начала снимать — очень осторожно, не с ощущением «я великий режиссер», а с ощущением «я вообще никакой режиссер». Просто делала то, что не могу не делать.
— И снова почувствовала себя крутой?
— Да, опять решила, что я крутая, и быстренько написала следующий сценарий — «Объект в зеркале». Нелинейный фильм, где нет одного героя, скорее набор зарисовок. Очень сложная форма была. Я его люблю, но сценарий был слабым, и я потратила колоссальные усилия на монтаже, чтобы он вообще случился. Именно тогда я поняла: надо учиться писать по-настоящему. В итоге на «Шурале» ушло около шести лет — от идеи до проката. За это время я рожала детей, ставила спектакли, снимала другое кино. Но все равно все это время работала над ним.
— Я читал твои интервью по поводу «Шурале» и хочу понять: ты начинала этот сценарий без мифологии. Как вообще пришел Шурале?
— Несколько лет сценарий жил просто как история про лес — но без ключа. Я искала этот ключ и однажды наткнулась на слово «шурале». Оно стало проводником в татарскую мифологию, в которой оказалось очень много любопытного. Я сама из татарского рода, мне все это близко, и я сразу поняла, про что на самом деле делаю фильм. До этого не было ощущения, где этот лес, — я думала про Забайкалье, про Сибирь. А потом этот лес сам пришел ко мне вместе с Шурале: он как будто рассказывал мне свою историю, а я просто шла за ней.
— То есть это не было сознательным желанием популяризировать татарскую культуру?
— Это желание пришло в процессе. Просто это оказалось родным — я сама не из Татарстана, но я заглянула в себя, в свою семью, в свои корни. Когда приезжала в Казань на свои показы, видела столько родственников, что казалось, будто мы со всеми вообще увиделись. Это огромная часть меня, и интуитивно меня понесло именно туда. Дальше мы начали работать с Игорем Поплаухиным, его это взбудоражило, мы вместе нашли жанровые решения — и фильм сразу стал интересен продюсерам.
— Мне кажется, этот фильм в каком-то смысле сроднил тебя с самой собой.
— Да, я рада, что вместе с «Шурале» эти связи укрепились. Я делала все интуитивно, а фильм помог мне больше стать собой. И когда люди, которые никогда не жили в Татарстане, говорят: «Я вдруг что-то понял», я понимаю, что дала им возможность это почувствовать. Я себе такой задачи не ставила. Бывает же: ты случайно знакомишь людей, они женятся, рождаются дети — ты просто что-то сделал, а оно выросло в большое. Здесь то же самое.
— Снимать дебютный полный метр и при этом самой играть главную роль — это осознанное решение или все-таки авантюра?
— С одной стороны, для меня это было очевидно с самого начала: я писала эту роль, я знала, как ее играть. С другой стороны, это очень дерзко и я все равно сомневалась. Мне была нужна поддержка людей, которые верили бы в меня, — и я ее получила. Если бы продюсер сказал: «Давай возьмем другую актрису», возможно, я бы послушалась.
— А на площадке это мешало — постоянно переключаться между двумя ролями?
— Мешало и помогало одновременно. Помогало — потому что я очень доверяла оператору. Мы провели большую подготовительную работу: репетиции, обсуждения, раскадровки. Я знала, что Антон снимет то кино, которое я хочу, и поэтому могла спокойно быть актрисой внутри кадра, не бегая постоянно на плейбэк. Половину сцен я посмотрела только на монтаже. Но стресса пережила столько, что отошла от него только через год. Сейчас я вообще не могу смотреть этот фильм. Наверное, самый жестокий мой критик — я сама: там очень много меня, и, когда другие люди его смотрят, мне очень сложно.
— А как появился «Босфор» — расскажи про Ваню Яковенко.
— Мы познакомились давно, через общих знакомых, собирались сделать что-то вместе, но не складывалось. Потом я пришла к нему на вечеринку и сказала: «Ваня, ты снял один татарский фильм — давай снимем еще один». Это было в феврале. Он сказал: «Давай», и через полтора года мы вошли в съемки. Ваня очень смелый человек — он ищет не столько сценарий, сколько человека, за которым сценарий стоит. Мне кажется, это очень правильный подход.
— «Босфор» работает с арт-мейнстримом и весьма чувствительно относится к своим авторам. А где ты проводишь границу между авторским и зрительским кино?
— Для себя я четко разграничиваю. Авторское кино — это когда за фильмом стоит автор, человек, который делится с миром чем-то своим. И это может быть абсолютно зрительское кино — как «Аватар» Кэмерона. А чисто коммерческое кино — это когда продюсеры понимают, что сейчас актуально снять про это, и нанимают авторов под задачу. Одно и другое может быть зрительским или незрительским — это зависит от зрителя. Если дать авторскому кино чуть больше денег на продвижение и чуть больше возможностей в прокате, оно абсолютно точно станет зрительским.
— А что тебя зацепило в откликах зрителей после первых показов? Не столько, может, даже критика — что попало в тебя?
— Я почему-то сразу вспоминаю неприятное. Один зритель написал в инстаграме*: «В чем смысл?» Я ответила, что режиссер не обязан отвечать на этот вопрос. Мне не нравится быть школьницей — в этом есть что-то унизительное: я знаю, в чем смысл, но я не обязана отчитываться перед человеком, который предъявляет претензию.
— Ну да, смысл для режиссера в том, что он хочет рассказать эту историю. Но было ведь и приятное?
— Приятного было гораздо больше, просто я такой человек — сразу вспоминаю плохое. Люди проводили параллели с Дэвидом Линчем, сравнивали актеров с европейскими. Для меня очень важно, что они чувствуют эту пограничность: иронию, легкость, смех, но одновременно страх и тревогу. Один зритель очень точно заметил: «На героине как будто растет мох, но непонятно — на самом деле или ей показалось». Мы это делали намеренно: передать состояние, когда ты сам не понимаешь, что с тобой происходит, — ты реально обрастаешь мхом или воображение настолько сильно, что ты уже видишь эти раны? Когда слышишь такие комментарии, понимаешь: получилось то, что хотел. Люди достают совсем глубинные вещи — про родовые травмы, про страхи, которые ты визуализируешь. Честно признаться, я не ожидала, что настолько получится, особенно для дебюта.
— Насколько актерское образование — МХАТ, Брусникин — реально помогает в режиссуре? Или это все-таки разные профессии?
— Школа-студия МХАТ — это больше, чем образование актрисы. Наш мастер Дмитрий Брусникин растил нас прежде всего как людей. Он постоянно повторял: «Вы люди, не забывайте об этом». Это огромный опыт — стены, педагоги, однокурсники. Мне это помогает при разборе ролей: я пропускаю каждую роль через себя, понимаю, как ее играть, и могу объяснить артисту, что от него хочу. Мы много работали над речью: как говорят люди, с их интонациями и паузами. Людмила Петрушевская часто приходила к нам, и я запомнила ее фразу: «Артистам вообще надо слушать». Я до сих пор слушаю, как и что говорят люди, и это помогает развивать образы в кино. Именно Школа-студия научила меня этому внимательному наблюдению за жизнью.
— Хочу задать вопрос и профессиональный, и личный одновременно. Как ты это все объединяешь — семью, детей, съемки? Многие боятся попробовать и то и другое сразу.
— Сегодня я ходила на пробы на проект, который займет четыре месяца, и думаю: «Ё-моё, как я выпаду из семейной жизни на четыре месяца?» Это катастрофа: с одной стороны, хочешь, с другой — боишься. Я люблю домашний быт, мне важно время с детьми. Но когда все расписано, времени на друзей почти не остается, а они для меня тоже очень важны. Все держится с большим трудом — благодаря маме, благодаря свекрови, благодаря огромной поддержке мужа.
— Твой муж — Дима — сам творческий человек. В таких семьях часто бывает конкуренция или стремление к тому, что в семье должен быть только один творец. Как это выстроено у вас?
— Для Димы очень важно, чтобы я была женой и матерью, но при этом ему важна и моя реализация: он понимает, что я личность, которой необходимо развитие. Бывает сложно, а бывает наоборот: семья дает столько сил и вдохновения, что заряжает. Когда у тебя есть дом — это отличная база, чтобы делать что-то дальше, и какая-то уверенность в принятии решений: ты сразу понимаешь, что тебе надо, а что точно нет.
— Последний большой вопрос — про женщин-режиссеров в индустрии. Многие говорят, что к ним относятся менее серьезно. Тебя это касается?
— Сложно совсем не замечать таких вещей, но я не могу сказать, что они мне мешают. Есть недостатки, но есть и огромные достоинства, которые женщины могут себе позволить, а мужчины — нет. Конечно, воспринимают поначалу как девочку — особенно когда ты еще ничего не сделал. Но, с другой стороны, я же и есть девочка, и я действительно пока мало сделала. Я на это не обижаюсь.
— Плюсы — это что, обаяние? Или что-то более… манипулятивного характера? (Смеются.)
— В том числе манипулятивного характера. Просто быть обаятельной, приятной: работать с женщиной приятнее, с обаятельной красивой женщиной еще приятнее. У каждого человека — мальчика, мужчины, дедушки, бабушки — есть свои плюсы и минусы. Бессмысленно тратить время на обиды и споры. Никто ведь не запрещает тебе заниматься этой профессией. Слава богу, общество развивается.
— Под занавес — про новый проект. С Ирой Шульженко и «Кисой» вы делаете что-то про современное искусство. Как вы друг друга нашли?
— Все сложилось спонтанно и очень быстро переросло в подготовку к фильму. Мы с Ирой соединили наши тексты, и получились новеллы о современном искусстве, о богемной светской среде — о том, что может женщина и что не может, что может художник и что не может, зачем вообще нужно искусство и живо ли оно. Мы уже сделали вместе «Хозяйку нейросети» для Первого канала и поняли: нам очень хорошо работать вместе. Ира пишет чудесно — одновременно глубоко и смешно. Все закрутилось как прекрасный роман, который только начинается. Я абсолютно влюблена в этот фильм — как когда-то с «Шурале»: пишешь про какую-то песню, выходишь, а она играет. Такие совпадения — маячки, что идешь правильным путем.
— Это будет альманах из новелл?
— Пролог, эпилог и две новеллы, пронизанные историей одной картины. Герои связаны, картины связаны. Две героини оказываются в похожих ситуациях: они пытаются стать кем-то в мире современного искусства, в мире мужчин, доказать, что на что-то способны. Надеюсь, скоро начнутся съемки.
* Instagram принадлежит Meta, признанной в России экстремистской организацией, ее деятельность в стране запрещена.
