— Ваш фильм, насколько я знаю, основан на реальной истории. Можете об этом рассказать?
— Да, у моего папы действительно был бизнес, связанный с оптовой торговлей люстрами, и был дом, который в итоге ему пришлось продать из-за долгов. Был китайский партнер. И мы действительно — три сестры, правда, возраст совсем другой. То есть экспозиция совпадает, но вся драматургия, все конфликты вымышленные. Вся линия с мамой, например, полностью придумана.
— И у вас действительно был такой роскошный дом — с бассейном и конюшней?
— Почти. Но тот, что в кадре, все-таки побогаче.
— Неужели на торговле люстрами можно заработать дом на Рублевке?
— Это все-таки не Рублевка. Но да, мой отец занимался оптовой торговлей, и в фильме у него не просто магазин, это шоурум. Многие путают. Мы, кстати, хотели сначала снимать в том самом доме, где я выросла. Мы даже тизер там сняли. Но к моменту съемок в него заселились арендаторы, и нам не удалось договориться ни с ними, ни с новыми владельцами дома, чтобы мы могли там снимать. Я думаю, это к лучшему — наш бывший дом сейчас уже очень обшарпанный. Возможно, у зрителей возник бы вопрос, зачем за него нужно бороться. Тот, что на экране, конечно, более лакшери.
— И вы на самом деле учили китайский язык, как и героиня Веры Енгалычевой — ваше, как я понимаю, альтер эго в кино?
— Да. И тоже не могу на нем трех слов связать.
— Жалеете, что не доучили?
— Да, я очень хотела бы говорить на китайском. Но для этого нужна постоянная практика. Если бы я стала заниматься семейным бизнесом, а не кино, то я бы на нем уже говорила.
— В титрах написано, что одного из покупателей в шоуруме играет Владимир Волов. Это ваш отец?
— Да, это он.
— Как он посмотрел ваш фильм?
— Папа не заснул — это уже достижение. Вообще, он любит боевики со Шварценеггером, авторское кино не смотрит, и поэтому я ждала храпа где-то на пятой минуте. Но он досмотрел до конца. Сказал, что психологически все точно получилось, правда, Вэйхонг не поехал бы на автобусе, и еще кое-какие моменты затянуты. Но это все равно лучше, чем «Горыныч», на который он ходил с младшей сестрой и в котором вообще нет никакой логики. Я, кстати, показывала фильм папе и старшей сестре, и когда в кадре появилась любовница, папа запротестовал, что таких у него не было. А сестра сразу же заорала, что вот ровно такие и были. Но в целом ему все понравилось.
— Не было для него травматичным возвращаться в то время, когда он вынужденно продал дом из-за долгов?
— Он так это не видит, в этом-то и прикол. Это я так вижу нашу историю. А он продал наш дом и построил себе дом поменьше, более функциональный. И даже рад был, что избавился от большого дома с вечными проблемами с котлом и бассейном.
— Кто для вас главный герой вашего фильма?
— Наверное, Вэйхонг. Я же его глазами смотрю на все, что происходит в фильме.
— Я думал, вы скажете «дом».
— Нет. Живые люди мне все-таки важнее стен.
— Жалко было его продавать?
— Очень жалко! Я, конечно, как и все, привязываюсь к местам. Но не сильнее, чем к людям. Дом — это мои воспоминания. Их невозможно ни купить, ни продать.
— У вас был такой выбор, как у сестер в фильме: отец или дом?
— Вот это, кстати, придуманная штука, она нужна была для обострения конфликта. В первом варианте сценария с папой никто из сестер не спорил — как и в жизни. Потом на занятиях «Ленфильм-дебюта» мой куратор Анна Пармас предложила обострить — почему бы сестрам не взбунтоваться? А в нашей реальной семье папа — это авторитет. Мы бы точно не стали с ним воевать.
— Вы, наверное, слышали критические отзывы на «Фейерверки» — что это конъюнктурное кино, в котором главный герой, Вэйхонг, символизирует разворот России на Восток, что это фильм о том, как китайцы колонизируют наш «Вишневый сад», но не могут понять нашу загадочную русскую душу. Что вы об этой критике думаете?
— Мне кажется, что мой сценарий связан с реальностью, потому что он основан на реальности. Я ездила в свой бывший дом, пытаясь договориться о съемках, а его сейчас арендуют китайцы. Они продают запчасти для китайских машин. И это очень прибыльный бизнес — на китайские машины большой спрос. Разворот России на Восток и сближение с Китаем происходит, глупо это отрицать. Но я просто это фиксирую, я не оцениваю это в категориях «плохо» или «хорошо». Это просто так есть.
— В финале фильма Вэйхонг берет коробку фейерверков с говорящим названием «Сказка» и запускает их днем — что этот образ значит?
— Для меня Вэйхонг — это инопланетянин, который пытается понять, в чем здесь прикол. Он, кстати, мог бы быть и не китайцем. Но в реальной жизни папиным партнером был китаец. Мне кажется, когда ты списываешь с реальности, всегда получается точнее. Образы хорошо работают, когда они вырастают из реальности, а не просто из твоей головы.
— Для вас существует такое понятие, как «загадочная русская душа»?
— Для меня существует шизоидная реальность. Многих она, возможно, напрягает. Иногда она бессмысленна, как запуск фейерверков днем: ничего ж не видно. Но мне она нравится. Она меня завораживает, как и Вэйхонга. Хотя, конечно, я про нее понимаю побольше, чем он.
— История про «загадочную русскую душу» — это же про то, что мы на самом деле добрее, теплее, лучше. Вы так думаете?
— Мы точно не лучше, не глубже и не добрее. Но я уже чувствую, что фильм поделит зрителей. Часть тех, кто уже смотрел, говорит, что Вэйхонг здесь самый адекватный, а остальные герои дебильные. Другая часть, наоборот, китайца не любит, считая, что он разрушает мир и семью. А мне было интересно столкновение этих миров; ни один из них для меня точно не лучше и не хуже другого.
— Раньше в российском кино иностранцы были преимущественно носителями западной культуры — от «Невероятных приключений итальянцев в России» до «Особенностей национальной охоты». А иностранец в кино — это всегда про стереотипы. С какими стереотипами работали вы?
— Да, иностранцы часто в кино показаны карикатурными носителями своих культур, но мне хотелось максимально от этого отойти. Я хотела, чтобы он был таким же человеком, как и все остальные, — просто он каких-то вещей, для нас очевидных, не понимает. А что касается стереотипов — ну, наверное, то, что он все время ест доширак. Ван Бину, нашему актеру, между прочим, это очень не нравилось. Но это тоже взято из реальности, потому что, когда ко мне приезжали китайские друзья, они на самом деле постоянно ели доширак. У нас была домработница, которая готовила для гостей кучу блюд, но они отказывались и заваривали себе дошик.
— Как вам удалось обойти ксенофобию? Вэйхонг много общается с людьми, ездит на общественном транспорте, не сталкиваясь с неприязнью, о которой часто говорят россияне — буряты, калмыки, саха. Вы сознательно уходили от острых тем?
— Наверное, я об этом просто не думала. Мои знакомые китайцы мне о таком не рассказывали — может быть, потому что они бизнесмены, не ездят в метро и с таким не сталкиваются. Но, может быть, я просто их об этом и сама никогда не спрашивала.
— Один из героев вашего фильма — это свет. Это и магазин люстр, и фейерверки, и пожар в финале. Вы об этом думали?
— Я, когда пишу сценарий, не зацикливаюсь на метафорах. Когда готовились к съемкам, мы думали о том, что свет в магазине должен отличаться от света в доме: дом более теплый, а рабочее пространство — более холодное. А про фейерверки я думала только то, что их не видно днем. В этом и прикол — их не видно днем, и все равно их запускают. Непонятно почему.
— И все-таки, образ фейерверков днем — для вас это о чем? Я его прочитал как бессмысленный и бесконечный праздник внутри катастрофы. Вокруг все рушится, дом продается — а люди никак не могут закончить праздник, который их самих давно утомил и никому никакого удовольствия не приносит. Время действия фильма — тянущиеся новогодние каникулы, такой лимб, в котором все оказываются, когда Новый год наступил, а ты словно бы застрял в безвременье.
— Да, все это тоже там есть. Дневные фейерверки — света не видно, виден просто дым, такой темный пар в небе. Тревожный. Бесполезные петарды, которые просто взрываются, ради того, чтобы взорваться. Наверное, да, — это попытка себя как-то занять в катастрофе.
— Если посмотреть на ваш фильм с точки зрения распределения гендерных ролей, бросается в глаза, что у всех женщин здесь зависимая, подчиненная роль. Слово «содержанка» несколько раз звучит в разных контекстах. Вы показываете мир, в котором выросли?
— Ну, наверное, отчасти — да. Когда растешь в розовом пузыре, у тебя всегда есть деньги, ты не знаешь, как они зарабатываются, и сама потом не можешь их заработать. Я росла с ощущением, что я должна зарабатывать, как папа. И папа как будто ждал от меня, что я буду продолжать семейный бизнес. Но меня, видите, повело совсем в другую сторону.
Три сестры в сценарии действительно разложены по трем типам женственности. Старшая, которую играет Дарья Коныжева, — это женщина-мать, она эту роль и с сестрами, и даже с отцом отыгрывает. Средняя — она, наоборот, как ее мать, реализуется через мужчин. А младшая, которая играет на терменвоксе, — она такая, немного пацанка.
— Почему, кстати, на терменвоксе?
— А я как-то увидела в инстаграме* парня, который играет на терменвоксе, — и мне очень понравилось. Захотелось показать в кино.
— И Вера Енгалычева на самом деле на нем играет?
— У нас был на площадке композитор Тимофей Войт, он приехал из Петербурга, специально привез оборудование и немного поучил ее перед сменами, как это делается. Так что можно сказать, что играет.
— Трудно обойти этот вопрос — все рецензенты «Фейерверков» вспоминают Чехова и пишут о том, что это микс «Трех сестер» с «Вишневым садом», что вы создаете на экране атмосферу русского романа упадка, как «Господа Головлевы»...
— Кстати, да, «Господа Головлевы» — это вообще одна из моих любимых книг! Но я не думала прицельно про Чехова. Мне кажется, что бы ты ни написал про семью, ты в любом случае зайдешь на территорию Чехова, Толстого, Салтыкова-Щедрина — в общем, русской классики. Но про роман упадка — не соглашусь. Мне кажется, у меня в кино вообще хеппи-энд. Никто же не умер. И семья не распалась. Да, герои потеряли дом — но они построят новый. И вообще, с моей точки зрения, жанр фильма — не трагедия, а комедия.
— А что в нем смешного?
— Ну, например, для меня сцена в автобусе, где Вэйхонг смотрит, как одна женщина устраивает скандал и обвиняет другую пассажирку в том, что она украла ее телефон, а потом оказывается, что он у нее все это время был в сумке, — это же комедия. Может быть, немножко в стиле Тодда Солондза, но мне прям смешно.
— А по-моему, это очень страшная сцена про публичное унижение и насилие. Про потерю доверия и подозрительность, которая разлита в воздухе.
— Видите, а для меня это про ту самую русскую шизу. У меня, наверное, такое нетипичное видение своего фильма — мне кажется, что это все скорее смешно, чем грустно или страшно.
— Я удивился, что вы упомянули Солондза — в вашем фильме есть какая-то невероятная нежность ко всем людям, вы любите своих героев в самых негероических обстоятельствах, а Солондз — типичный же мизантроп. Какие у вас были референсы?
— Мне очень нравятся лиричные фильмы, типа «Солнце мое» Шарлотты Уэллс или «Прошлые жизни» Селин Сон. «Тони Эрдман» Марен Аде, кстати, тоже очень зашел в свое время. По реализму, по существованию героев это мне близко. А Тодд Солондз просто один из моих любимых режиссеров. И мне-то кажется, что он своих героев любит. Если бы не любил — не снимал бы. Про Чехова, кстати, тоже говорят, что он людей не любил.
— Конечно, Чехов — жуткий мизантроп.
— Я вообще думаю, что мизантропы на самом деле очень любят людей. Они лучше всех понимают про человеческое и показывают недостатки не для того, чтобы унизить или уничтожить, а чтобы помочь. Чтобы люди увидели, как они выглядят со стороны, и, может быть, что-то поменяли.
— А что бы вы хотели, чтобы люди поменяли, посмотрев ваше кино?
— Наверное... Блин, это сложно. Морализаторство какое-то получится. Возможно, я бы хотела, чтобы люди чуть-чуть отвлеклись от себя и попробовали бы понять других.
— До «Фейерверков» вы на свои деньги сняли веб-сериал «Чертаново Плаза». Он как-то монетизируется?
— Нет, конечно, мы его просто выложили на YouTube. Но я считаю, что это, наверное, самое крутое, что я вообще сняла. И главный для меня тут кайф — мы делаем что хотим. Да, у нас нет денег, но нет и давления, ограничений никаких. Я там пробую какие-то штуки, которые в продюсерском кино никогда бы мне не дали попробовать.
— Например?
— Да просто сам стиль, характер съемки. Мы бы не смогли пойти снимать на авось, не зная, получится или нет.
— Почему именно Чертаново? Это какое-то место силы российского кино? Откройте тайну, за что его так кинематографисты любят — от «Притяжения» Федора Бондарчука до сериала «Ольга», все снимают в Чертаново?
— Мы, кстати, не в том Чертаново снимаем. У нас Южное Чертаново, а там — Северное. У нас все пошло от локации — в Южном Чертаново находится ТЦ, где у наших друзей фотостудия, в которой можно было снимать. Причем в самом ТЦ мы начали снимать без спроса, а потом уже получили разрешение. И мы, кстати, не только в Чертаново сняли — даже в Лобне снимали несколько сцен.
Для меня Чертаново — это такой немного брутальный район. А «Плаза» — это мечта о роскошной жизни, что-то типа Дубая. Люди, которые живут в Чертанове, а мечтают о Дубае, становятся жертвами мошенников — об этом, собственно, первый сезон.
— При этом во втором сезоне у вас уже снимается и Дарья Коныжева, и даже Сергей Гилев. Звезды в сериале появились после успеха «Фейерверков»?
— А вот и нет. Гилев мне написал после первого сезона «Чертаново Плаза». Где-то он его увидел, и ему очень понравилось.
— Просто сам нашел вас и написал?
— Да! Это был вообще первый человек из индустрии, который написал, что «Чертаново Плаза» — это круто, и он готов там сняться. А Даша снялась после «Фейерверков», да. Потому что, наверное, она считает, что я что-то прикольное снимаю. Хотя она не смотрит фильмы со своим участием, поэтому даже не знает, что мы там наснимали. А еще у нас Алексей Подольский, вообще-то, снялся!
— Да, как раз хотел спросить, как он туда попал.
— Это вообще первая знаменитость, которую я сняла. Сама нашла его контакт, написала — и он согласился сняться в роли фотографа в фотостудии.
— Это потому что вы из фанбазы Сергея Лобана?
— Да, и «Пыль», и «Шапито-шоу» — мои любимые фильмы.
— Откуда у вас такая любовь к людям с низкорослостью? Они у вас и в «Чертаново Плаза», и в тизере сериала «Человек выходит на сцену» появляются. Можно ли снимать на голубом глазу людей с низкорослостью после Дэвида Линча?
— Можно (смеется). Ну, во-первых, они тоже хотят сниматься. И среди них есть очень крутые актеры. Во-вторых, я считаю, что снимаю их точно лучше, чем то, в чем они снимаются обычно. Им же чаще всего предлагают роли в сказках, каких-то гномов и лепреконов. А у меня они обычных людей играют.
— Будет ли у «Чертаново Плаза» третий сезон?
— Сейчас доснимем эпилог второго, и я буду думать. Я и про второй не думала, но его идея тоже пришла ко мне из жизни. Потому что актриса Мария Жидкова после съемок первого сезона «Чертанова» начала записывать видео в TikTok, и там взлетела. До такой степени, что ее узнают на улице по несколько раз в день. Какие-то подростки подбегают к ней и ее обзывают, ей пишут с утра до ночи, чтобы она сдохла и так далее. И мы решили сделать второй сезон о ее истории.
— И у нее на самом деле есть продюсер, который пытается заработать на таком странном контенте?
— Нет, продюсера у нее пока нет, и она ничего с этого не заработала, кроме хейта. Но ее на самом деле обливали водой в ТЦ. Узнаваемость большая, но денег она ей не приносит.
— Из современного российского кино вам что-то близко, вы на кого-то ориентируетесь, кроме Лобана?
— Из того, что я смотрела в последние годы, мне очень понравились «Снегирь» Бориса Хлебникова, «Каникулы» Анны Кузнецовой и «Свет» Антона Коломейца.
— Там и увидели Дарью Коныжеву?
— Кстати, вообще нет. Она сама пришла на пробы, причем одной из самых последних. И я сразу в нее влюбилась. А Веру Енгалычеву я сама нашла в инстаграме* — и потом оказалось, что она уже снялась в «Лермонтове» Бакура Бакурадзе. Удивительно, как все одновременно ее нашли!
— «Шультес», между прочим, тоже снят в Чертанове.
— Прикольно. Кстати, «Снег в моем дворе» — вообще, наверное, самый офигенный фильм, который я видела за последние пару лет. И еще «Папа умер в субботу» Заки Абдрахмановой.
— Что вы будете снимать дальше?
— Пока ничего. Я написала сценарий полнометражного фильма про пару, которая хочет попасть в закрытый город. Его построил техномиллиардер типа Павла Дурова или Илона Маска; он решил отобрать людей в свое идеальное общество будущего. Туда стекается народ, они все приходят к стенам этого города, и там стоит огромная очередь. И герои весь фильм пытаются попасть в этот город. Фильм об их отношениях, конечно, как они стоят в этой очереди — и как они меняются.
— Скорее «Самая одинокая планета» Джулии Локтев. Это история о том, как путешествие их поменяло, каждого по-своему. Мне еще сказали, что чем-то это похоже на «Я тоже хочу» Балабанова.
— Вы знаете, с кем будете работать? Кажется, после успеха «Фейерверков» к вам должны были в очередь выстроиться.
— У меня вообще пока ничего нет. На самом деле после «Кинотавра», где я в 2020-м получила диплом жюри за свой короткий метр «Открой, это мама», мне то же самое все говорили. Что сейчас, короче, начнется. А ничего не началось, вообще. У меня от «Чертаново Плаза» и то больше выхлопа. Хотя бы актеры сниматься соглашаются, не надо их уговаривать. А недавно мы пытались снять моему другу короткий метр, я ему помогала, была, можно сказать, линейным продюсером, и я охренела, насколько тяжело актеров выцепить сняться в короткий метр без бюджета. А «Чертаново» многим нравится, и актеры вписываются бесплатно. У меня в эпилоге Александра Серзина, кстати, снялась — она в «Фейерверках» как раз играет девушку, которую обыскивают в автобусе.
* Instagram принадлежит Meta, признанной в России экстремистской организацией, ее деятельность в стране запрещена.
Для наших читателей на Afisha.ru действует промокод ДЕЙЛИК, он дает скидку 25% на билеты, но не более 350 рублей.
