Юный Йохансен (дома его зовут просто Йо-Йо) растет в Вене. Австрию только что аннексировала Германия, чему Йо-Йо рад: его только что приняли в Юнгфольк, и он рад служить на благо арийской расы, бороться с евреями, а если повезет — и отдать жизнь за фюрера. Все бы хорошо, но однажды он обнаруживает, что его собственные родители укрывают на чердаке еврейскую девочку Эльзу. Симпатия к врагу вносит в жизнь Йо-Йо диссонанс, а когда нацисты — спойлер! — проигрывают войну, парень решает не сообщать Эльзе об этом факте и продолжает держать ее дома, оберегая от мира, который уже не стремится ее уничтожить. Просто на всякий случай.
Если вы умудрились посмотреть фильм Тайки Вайтити «Кролик Джоджо» и вас посетило чувство дежа вю — все так и есть. «Кролик» — экранизация «Птицы в клетке» и одновременно поразительный пример того, насколько экранизация может отличаться от первоисточника. Во-первых, нужно сразу упомянуть слона в комнате: в книге нет никакого воображаемого Гитлера, который оттеняет драматичность ситуации.
В романе разве что отец мальчика отличается висельным юмором — когда жена во время бомбежки начинает переживать о том, что может так бесславно погибнуть, он успокаивает ее: «Ну, знаешь ли, если дом рухнет, твоя могила переплюнет гробницу Тутанхамона. Представляешь, из‑под какого слоя обломков придется тебя извлекать? Не исключено, что через пару столетий ты тоже прославишься». Вообще же в книге юмора нет; фильм катает зрителя на американских горках — от смешного к страшному и назад, — роман аккуратно погружает читателя в угнетающую атмосферу, не пытаясь ничем ее оттенить.
Оставляя на местах все ключевые эпизоды, Вайтити насыщает их совсем другими деталями — и превращает в совсем другую историю. Если киношный Джоджо в глупом инциденте зарабатывает досадный, но не смертельный шрам, то романный Йо-Йо во время авианалета теряет часть скулы и руку. Если в кино сбор металлолома для фронта и сжигание книг оборачиваются комическими миниатюрами, то в книге это тягучие неприятные эпизоды (впрочем, это можно объяснить точкой зрения: в отличие от героя Вайтити, рассказчик Лёненс пишет свою историю уже из будущего, глядя на свою жизнь со стороны). Наконец, самое важное: действие фильма происходит уже на исходе войны, когда она фактически проиграна; Йо-Йо входит в нее десятилетним, а выходит всего на полгода старше. Действие книги растягивается на десятилетие — от Хрустальной ночи 1938 года до послевоенного периода. И это меняет все.
Главный мотив книги и фильма — то, что милитаристская идеология делает с детьми, которые вообще падки на поклонение обаятельным кумирам и тянутся к группам, особенно если они одеты в элегантную униформу. Тайка Вайтити оптимистичен: в его истории мальчик ведется на внешние атрибуты нацизма, но ненависть не успевает проникнуть в него по-настоящему глубоко. По большому счету, в фильме Джоджо только один раз поддается соблазну и совершает подлость — но получает возможность ее исправить. Это, конечно, некоторое упрощение, но вовсе не глупое. Вводя в историю обаятельного воображаемого Гитлера в собственном исполнении, режиссер не только придумывает отличную шутку, но и подтрунивает над зрителем, который и сам начинает симпатизировать этому комичному диктатору. А в следующую секунду напоминает о настоящей цене того, что миллионы людей поддались на это обаяние.
Лёненс — совсем другая история. Ее герой не просто сталкивается с фашизмом в детстве, а буквально растет с ним год за годом. По мнению писательницы, идеология ненависти, проникнув в человека, навсегда его деформирует, как деформирует главного героя авиабомба. От шока он оправится, шрам на лице станет менее заметным, но руку уже не вернуть. И пресловутая токсичная маскулинность, без которой фашизм функционировать не может, никуда из него не выветривается даже когда Гитлер пустил себе пулю в лоб, а по улицам Вены ходят солдаты-освободители. И полвека спустя Йоханнес, кажется, чувствует, что с ним что‑то не так, но не вполне понимает, что.
В фильме мальчик получает свое прозвище — Кролик — за то, что отказывается свернуть по приказу старших товарищей из Юнгфолька шею дрожащему зверьку. В романе этот эпизод тоже есть — только там юных гитлеровцев учат искусству безжалостного повиновения на утятах. «Все это смахивало на принудительное убийство нашего собственного детства», — говорит рассказчик. И Лёненс, и Вайтити по-своему отвечают на вопрос, можно ли после этого убийства детство воскресить. Хочется верить, что верен оптимистичный ответ Вайтити (любовь и доброта все победят), но, кажется, стоит выслушать и аргументы другой стороны.