Ревновала Пушкина и (возможно) развязала холодную войну: какой на самом деле была Ахматова

Современники помнили Ахматову женщиной, которая с равной серьезностью занималась своей репутацией как поэта — и как красивой женщины.
 Надежда Мандельштам, жена Осипа Мандельштама и одна из самых проницательных мемуаристок эпохи, рассказывала, как Ахматова собирала свои фотографии: «…она прочла в каких-то зарубежных мемуарах — женских, конечно, — что она была некрасивой — писала, очевидно, одноклеточная женщина — и Гумилев ее не любил. 

 Я уже думала, что обойдется и она забудет про эти мемуары, но не тут-то было. С этого дня началось собирание фотографий. Все знакомые несли ей фотографии: помните, Анна Андреевна, мы у вас вот эту выпросили... Нужна она?.. Анна Андреевна собирала фотографии, там, где она красивая, разумеется, и вклеивала их в альбом. Их собралось столько, что и счесть нельзя: груды, груды, груды... А записать стихи не успела — времени не хватило. Масса стихов осталась незаписанная».

Подруга Ахматовой Сильва Гитович рассказывала, что Анна Андреевна ревностно курировала свои изображения: «забракованные ею фотографии безжалостно рвала, а негативы требовала уничтожить». Так что известный нам образ — следствие тщательной и вовсе не случайной работы. «Я всю жизнь делала с собой все, что было модно, — с вызовом признавалась она поэтессе Маргарите Алигер. — И всю жизнь умела выглядеть как хотела».

Еще одним талантом Ахматовой было умение в любой ситуации достать — «как будто из бездонного мешка, набитого ее прошлым», по выражению Анатолия Наймана, — нужные факты, эпизоды, фразы, истории. Излюбленные темы она самоиронично называла «пластинками». Это был «особый жанр устного рассказа, обкатанного на многих слушателях, с раз навсегда выверенными деталями, поворотами и острыми местами, и вместе с тем хранящего, в интонации, в соотнесенности с сиюминутными обстоятельствами, свою импровизационную первооснову. „Я вам еще не ставила пластинку про Бальмонта?.. про Достоевского?.. про паровозные искры?“ — дальше следовал блестящий короткий этюд, живой анекдот наподобие пушкинских [застольных разговоров], с афоризмом, применимым и применявшимся впоследствии к сходным или обратным ситуациям».

При этом сплетничать Ахматова не любила. «Я знала о ее дружбе с профессором Н.Я.Берковским, и когда вышла в свет его великолепная книга статей, то стала о нем расспрашивать Анну Андреевну, но никак не могла ничего выудить — какой он, — рассказывала литературовед Наталия Роскина. — Тогда я спросила по-женски: „А какая у него жена?“ Она ответила: „Жена... Елена Александровна“. 

 Ее правилом было не рассказывать о близких людях никаких подробностей».

Поэт Павел Лукницкий рассказывал, как устроил ей экзамен на знание поэта: «Выбирал какую-нибудь самую малохарактерную для данного стихотворения строчку, читал ее вслух и спрашивал, из какого она стихотворения, какого года... АА безошибочно называла и то и другое и почти всегда наизусть произносила следующие за этой строчкой стихи... Перебрав так пятнадцать-двадцать примеров, я перешел сначала к прозе, а потом к письмам Пушкина. Оказалось, что АА знает и их так же безукоризненно хорошо. Я читал часто только два-три слова, и всегда АА совершенно точно произносила следующие за ними слова, а если это было письмо, подробно пересказывала мне содержание...»

Это была не просто хорошая память, а глубокое понимание его творчества. В «ЖЗЛ» об Ахматовой биограф Светлана Коваленко рассказывает, как она «провела скрупулезный сравнительно-филологический анализ, в ходе которого доказала, что источником пушкинской „Сказки о золотом петушке“ явилась „Легенда об арабском астрологе“ [американского писателя-романтика Вашингтона Ирвинга] (или звездочете, как она говорила)». Это исследование было опубликовано в журнале «Звезда» за 1933 год и ввело ее в ряд известнейших пушкинистов.

Лидия Гинзбург отмечала «до странного личное» отношение Ахматовой к Пушкину и людям, которые его окружали: «Она их судила, оценивала, любила, ненавидела, как если бы они были участниками событий, которые все еще продолжают совершаться. Она испытывала своего рода ревность к Наталии Николаевне, вообще к пушкинским женщинам».

Зимой 1945–1946 годов Ахматова встретилась с британским философом и историком Исайей Берлином — тот находился в Москве в качестве атташе английского посольства. Встречу Ахматова запомнила навсегда, придавая ей большое значение. «Он не станет мне милым мужем,/Но мы с ним такое заслужим,/Что смутится Двадцатый Век», — писала она в «Третьем и последнем» посвящении к «Поэме без героя» и искренне считала, что та встреча в Фонтанном доме стала одной из причин начала холодной войны.

«Для Ахматовой она сама и я рисовались в виде персонажей всемирно-исторического масштаба, которым судьба определила положить начало космическому конфликту (она прямо так и пишет в одном из стихотворений), — скептически вспоминал потом Берлин. — Я не мог и подумать, чтобы возразить ей, что она, возможно, несколько переоценивает влияние нашей встречи на судьбы мира (даже если принять во внимание реальность пароксизма сталинского гнева и его возможные последствия), поскольку она бы восприняла мои возражения как оскорбление сложившемуся у нее трагическому образу самой себя как Кассандры».

Тем не менее основания видеть зловещее в последствиях встречи у Ахматовой были. «Через несколько дней после визита английского дипломата к Ахматовой Лев Гумилев, оставшись дома один, слышит жужжание дрели и видит, как с потолка осыпается штукатурка, — пишет итальянский переводчик Паоло Нори в книге «Невероятная жизнь Анны Ахматовой». — Это могло означать только одно: устанавливаются микрофоны. С этого момента свободно разговаривать у себя в квартире Ахматова больше не может». 

Бродский: «Я думаю, что в оценке последствий ее встречи в 1945 году с сэром Исайей Ахматова была не так уж далека от истины. Во всяком случае, ближе к истине, чем многим кажется… Конечно, я не думаю, что холодная война возникла только из-за встречи Ахматовой с Берлиным. Но что гонения на Ахматову и Зощенко сильно отравили атмосферу — на этот счет у меня никакого сомнения нет».

Литературовед Эмма Герштейн отмечала: «Вероятно, я удивлю сэра Исайю Берлина, если сообщу, что Леву очень жестко допрашивали о визите заморского дипломата к его матушке». Через несколько лет Леву — Льва Гумилева — арестовали, он был осужден на десять лет лагерей. После прощания с сыном Ахматова потеряла сознание. «Я приехала в Ленинград, пришла к ней, ничего не зная, спросила запросто: „А где Лева?“ — вспоминала литературовед Наталия Роскина. — Она ответила: „Лева арестован“. Звук этих слов — полувскрик, полустон, полушепот — до сих пор стоит у меня в ушах».

Пытаясь хоть как-то помочь сыну, Ахматова пошла на немыслимый для себя компромисс: стала писать верноподданнические стихи — вплоть до восхваления Сталина ко дню его рождения 21 декабря 1949 года. «Ахматова рассматривала его как „прошение на высочайшее имя“: так прежде называли обращение к царю с просьбой о помиловании», — отмечает венгерский писатель Дьёрдь Далош в книге «Гость из будущего». «Весь следующий год журнал „Огонек“ печатал за ее подписью стихотворный цикл „Слава миру“, который всю оставшуюся жизнь жег Анну Андреевну как незаживающая рана, — рассказывала Герштейн. — После этого выступления у нее навсегда появилась фальшивая интонация в разговоре на людях».

Унижение оказалось бессмысленным: Лева вышел на свободу только через семь лет и не оценил материнской жертвы. В итоге от Ахматовой отвернулся и сын, и многие поклонники, да и она сама так и не оправилась от тяжести своего поступка. «Жертва Ахматовой оказалась напрасной, — пишет Герштейн. — „Грехопадение“, насколько мне известно, никто ей не заказывал и ничего не обещал. <…> Леву, как мы видим, не выпустили, а надломленной Ахматовой предоставили право говорить с кем попало непроницаемым тоном и переводить на русский язык стихи своих иноязычных подражательниц. Если кто-нибудь думает, что это не пытка, он ничего не знает о радостях и страданиях творческой личности».

По четко выраженной воле Ахматовой, цикл «Слава миру» никогда не должен включаться в неподцензурные собрания ее стихов.