Туркменский плов с говядиной; целебный иранский суп аш-э реште; йеменские фахса и сальта; суданские пирамидки-самбусы; утка по-мандейски (беша); жаркое из баранины тух-у по рецепту из вавилонской поваренной книги трехтысячелетней давности — сложно удержаться от соблазна рассказать про новый сборник Александра Стесина, просто перечисляя удивительные блюда, о которых в нем идет речь. Но книга, конечно, совсем не о еде — точнее, не совсем о ней.
Александр Стесин родился в Москве, но большую часть жизни провел в США. Сейчас он нью-йоркский врач-онколог, полиглот, кулинар-любитель и один из самых душевных сотрапезников, с которыми вас может свести судьба. В «Оливковой ветке» он встречает людей, разговаривает с ними и узнает их чуть лучше, разделяя с ними пищу. Герои книги очень разные — от случайного таксиста или тревожной пациентки до близких друзей и коллег. Каждая глава носит название блюда: «Тажин», «Кабса», «Масгуф». И еще одной важной деталью становятся годы написания книги: 2024–2025-е, время очередного витка радикализации палестино-израильского конфликта. По злой иронии, сборник выходит в марте 2026 года, когда регион вспыхнул с новой силой.
В целом это книга о коммуникации — и очень характерно, что начинается она с попытки отказа от коммуникации. Рассказчик едет в арабский магазин закупаться продуктами для еврейского праздника Рош ха-Шана. Водитель-египтянин слушает «Аль-Джазиру», где ведущие что-то кричат про «шайтана Нетаньяху» — и герой, нервничая, начинает с кем-то разговор по-русски. Не для дела, а чтобы уйти от потенциально неприятной беседы: «Во-первых, пока я говорю по телефону, меня нельзя трогать, а во-вторых, он наверняка не понимает по-русски. Таким образом я выстраиваю между нами двойной коммуникационный барьер — надежное ограждение от слушателя „Аль-Джазиры“». Рассказчик продолжает накручивать сам себя, уже гадая, что сейчас таксист с лавочником сговорятся что-нибудь с ним, евреем, нехорошее сделать — и, разумеется, не обнаруживает в итоге даже толики враждебности.
Повествование книги то и дело срывается на чувство нависшей угрозы, которое ощущает рассказчик. Студенты скандируют «From the River to the Sea»; мэром вот-вот станет человек, призывавший «глобализовать интифаду»; в Колорадо мужчина закидал произраильскую демонстрацию коктейлями Молотова; в Вашингтоне застрелили двух сотрудников посольства Израиля; на благотворительном ужине сосед переходит на шепот, спрашивая: «Вы не едите свинину, потому что вы… еврей?» В 2024 году в США количество антиеврейских инцидентов выросло на 5%, антиисламских (о них герой почти не говорит) — на 7%, в обоих случаях это самые высокие цифры за историю наблюдений.
Рассказчик и сам осознает, что эта тревожность радикализирует его самого. И, долго перечисляя причины еврею чувствовать себя неуютно в мире после 7 октября, он срывается со стандартной произраильской линии, добавляя, что и «…фотографии убитых палестинских детей всякий раз вынимают мне душу и разрывают сердце. И я помню, что над схваткой — только пыль, и не пытаюсь корчить из себя беспристрастного наблюдателя. Но отдаю себе отчет и в том, что скатываюсь, как все, в бинарное мышление, в дихотомию „мы — они“, хотя раньше вроде бы никогда не мыслил в таких категориях». Спасение от этого скатывания герой раз за разом находит за общим столом, где никакого «они» быть не может: только «мы».
В радикализирующемся мире есть только один действующий способ дерадикализации: диалог. Мы склонны дегуманизировать людей, принадлежащих к другой группе, обладающих другим опытом, — а вот дегуманизировать человека, с которым сидишь за столом, куда сложнее. Стесин в своей книге почти не проговаривает это прямым текстом, но самые важные эпизоды — те, в которых рассказчик прорывается сквозь стереотипы и видит в человеке человека. Так, проходя по улицам Маленького Йемена он внезапно для себя видит в анонимных женщинах в никабах обычных «кумушек» («почему-то никак не ожидаешь, что женщины, одетые таким образом, будут весело щебетать на скамейке, перемывая кости всем знакомым»).
Или еще более яркий момент: в случайном попутчике на борту самолета рассказчик узнает человека, с которым познакомился в хирургической ординатуре в Южном Бронксе в 2008 году — и сделал прототипом неприятного героя книги «Нью-йоркский обход». Взяв какие-то его реальные черты и приправив надуманными, Стесин признается: «Хотя я не помню, был ли он таким на самом деле, теперь у меня к нему предвзятое отношение». Но случай заставляет их заговорить, и оказывается, что собеседник — приятный человек: «А я-то думал о нем столько дурного. Выходит, сам оклеветал и сам же в эту клевету поверил». Знакомство, как и все беседы в книге, скрепляется преломлением хлеба — реконструкции неолитического рецепта из смеси пшеничной, ячменной и гороховой муки. Хлеба, который существует почти так же долго, как и человеческая цивилизация — и человеческие конфликты.
В главе, посвященной ассирийской кухне, рассказчик знакомится с миниатюрной немолодой женщиной — Шэрон. Она очень радуется, узнав, что ее собеседник — еврей; но вскоре обнаруживается, что «ее благосклонное отношение к евреям — всего лишь часть пакета, главное место в котором занимает ненависть к мусульманам и коммунистам, в особенности к исламскому фундаменталисту Обаме и коммунисту Байдену». Что ж, и с таким человеком можно разделить пищу — хотя разделять взгляды лучше не стоит, конечно. Пища становится способом для людей очень разного опыта найти нечто общее, и притом не деструктивное, а наоборот, созидательное.
Еда для персонажей книги оказывается не просто пропитанием или частью культуры, которую они сохраняют вдали от родины. «Противоположность войны — мир. А еда — это мир и есть», — объясняет в финале книги иорданская христианка Наиля. Ей вторит суданка Амани: «Помните, как хиппи говорили: „Занимайся любовью, а не войной“. Вот и я говорю: „Готовь еду, а не войну“». Амани днем и ночью готовит — чтобы порадовать других и чтобы отвадить голод, о котором знают все, кто вырос в Судане. И не только в Судане: голод на протяжении всей истории используется в качестве инструмента войны: немцами в блокадном Ленинграде, еврейских гетто и концлагерях, саудитами в Йемене, израильтянами в секторе Газа. Война — это голод; получается, мир — это пища.
В заглавие книги вынесен еще один ключевой образ — оливковая ветка. Для Александра Стесина он личный: именно так с иврита и нескольких других языков переводится имя его дочери Далии. Для жителей средиземноморского региона и их потомков — это символ их кухни: оливками начиняет пирожки брик эксцентричный повар Абид; в оливковом масле иракцы маринуют карпа, выловленного в водах Тигра; оно помогает заглушить резкую соленость древнего египетского козьего сыра миш; в нем подают левантийские сырные шарики лабне. Тысячелетние оливковые деревья стали символом родины для палестинцев, когда поселенцы начали систематически их выкорчевывать, сжигать и сносить бульдозерами. И, конечно, с античных времен ветви оливкового дерева — это символ мира: их можно найти на гербе Израиля, на Большой печати США, на флаге ООН.
Действительно, каким бы избитым ни казался этот образ, именно оливковая ветвь — элегантная, хрупкая, но вознаграждающая тех, кто готов приложить усердие к возделыванию своего сада, — остается идеальным символом мирной жизни. Той, которая тем ценнее во времена больших войн. И если разделенная трапеза не может остановить кровопролитие, то по крайней мере позволит не развязывать новые. Потому, как и рассказчику книги Стесина, нам стоит почаще садиться за стол с непохожими на нас людьми и так узнавать их и себя чуть ближе. Готовить, как верно отметила одна из героинь «Оливковой ветки», еду, а не войну.
