Вилял «демократическими ляжками» и изображал курицу в супе: Тургенев, которого вы не знали

«Кроткий великан, любезный варвар» — так описывал Тургенева в дневнике французский писатель Эдмон де Гонкур. Этот рост — под два метра — на всех производил впечатление. Но еще больше обладатель строгой бороды поражал окружающих голосом, никак не вязавшимся с внешностью вальяжного помещика.

«Голос его звучал очень мягко и немного вяло, — описывал свое первое впечатление о Тургеневе Ги де Мопассан, — словно язык был слишком тяжел и с трудом двигался во рту». Сестра писателя Варвара Житова вспоминала: «Речь Ивана Сергеевича была не совсем плавная, он пришепетывал и иногда точно подыскивал выражения, но всегда была она ласковая: какая-то сердечность сквозила в каждом его слове. Голос его был необыкновенно мягкий, симпатичный, а когда горячился, несколько визгливый, но не резкий».

Не все, впрочем, находили в его голосе сердечность. Писатель Дмитрий Григорович, рассказывая о ссорах Тургенева со Львом Толстым, не мог удержаться от язвительности: «Ах, Боже мой! Тургенев пищит, пищит, зажмет рукою горло и с глазами умирающей газели прошепчет: „Не могу больше! у меня бронхит!“ и громадными шагами начинает ходить вдоль трех комнат». Толстой же, по его словам, жаловался:

А вот писатель и журналист Петр Боборыкин находил в голосе Тургенева — слабом, необычно высоком, присвистывающе-шепелявом — даже достоинство: «…слабый голос и такая особенность произношения делали разговор Тургенева проще и привлекательнее. Иначе блеск его ума, художественная объективность и меткость определений выходили бы слишком красивы, стесняли бы собеседника своей старательной, мастерской отделкой».

Когда смотришь на портрет Тургенева в череде суровых бородатых классиков XIX века, сложно вообразить, что он обладал актерскими, почти клоунскими талантами. «Смешить других и вообще школьничать было его страстью», — рассказывала дочь соседнего помещика Колонтаева о молодом Иване Сергеевиче. Она описывала, как Тургенев мимически изображал различные стадии грозы: «Фарс этот начинался легким миганием глаз, подергиванием рта то в одну, то в другую сторону, и это с такой неуловимой быстротой, что передать трудно, а когда начиналось подражание молнии, то уже вся его физиономия до того изменялась, что он был неузнаваем, все его лицевые мускулы приходили в такое быстрое и беспорядочное движение, что становилось страшно». Мать Тургенева — суровая помещица, с которой он потом списал барыню в «Муму», — «не любила, когда он выделывал этот фарс, и боясь, чтобы он не перекосил себе глаза, не позволяла повторять его часто».

Еще сильнее его таланты раскрывались, когда Тургенев начинал рассказывать истории — так увлекательно, что критик Павел Анненков называл его «сиреной». «То он рассказывал, как, сидя на гауптвахте за статью о Гоголе, он безуспешно заискивал у своего сторожа, здоровенного унтер-офицера, — вспоминал Сергей Толстой, сын Льва, — то он изображал курицу в супе, подкладывая одну руку под другую; то он показывал, как его легавая собака делает стойку». А юрист Алексей Кони сетовал, что, в отличие от книг, все это не сохранится: «Было жалко сознавать, что эта блестящая импровизация пропадает бесследно. Хотелось сказать ему словами одного из его „Стихотворений в прозе“: „Стой! каким я теперь тебя вижу — останься навсегда в моей памяти!“»

Мемуаристка Наталья Огарева рассказывала о представлениях, которые Тургенев учинял в гостях у Герцена в Париже: «Он то просил у нас всех позволения кричать, как петух, влезал на подоконник и действительно неподражаемо хорошо кричал и вместе с тем устремлял на нас неподвижные глаза; то просил позволения представить сумасшедшего». Последнее выглядело так: Тургенев драпировался в бархатную черную мантилью хозяйки, взъерошивал волосы, «бегал по комнате, прыгал на окна, садился с ногами на окно, делал вид, что чего-то боится, потом представлял страшный гнев». Представление в равной степени смешило и тревожило окружающих.

Хотя не все приходили в восторг от выходок писателя. В последний раз приехав в Ясную Поляну, уже пожилой Тургенев решил показать гостям Толстого, как танцуют настоящий канкан, «приличный и грациозный танец». Сергей Толстой рассказывал: «И вот Иван Сергеевич пригласил себе в дамы мою двоюродную сестру, Машу Кузминскую, двенадцатилетнюю девочку, и, заложив пальцы за проймы жилета, по всем правилам искусства, мягко отплясал старинный канкан с приседаниями и выпрямлением ног. Кончился этот танец тем, что он упал, но вскочил с легкостью молодого человека. Все хохотали, в том числе он сам, но было как будто немножко совестно за Тургенева. В этот день отец отметил в своем дневнике: „Тургенев — cancan. Грустно“».

Русские писатели XIX века вообще славились вниманием к внешности: Гоголь не выходил из дома без маникюрного набора, а Пушкин, сидя в Болдине, обсуждал с приятелями, где достать краски для ногтей. Но Тургенев даже на их фоне был щеголем.

Сергей Толстой рассказывал, с каким скарбом писатель являлся в гости: «Тургенев привез с собою прекрасные дорожные вещи: дорогой кожаный чемодан, изящный несессер, две щетки из слоновой кости. Я помню его бархатную куртку, такой же жилет, шелковый галстук, мягкую шелковую рубашку и двое прекрасных золотых часов. Часы он с удовольствием показывал и говорил, что они — хронометры, что он вообще любит хорошие часы и наблюдает за тем, чтобы они ходили верно и одинаково, минута в минуту».

Многие отмечали педантизм Тургенева, контрастировавший с его шутовскими выходками. Генри Джеймс, навещавший Тургенева в Париже, отмечал: «Во всей его обстановке поражала доведенная до педантизма аккуратность. В его маленькой зеленой гостиной все стояло на надлежащем месте, нигде не было тех следов умственной работы, на которые обыкновенно наталкиваешься в жилище писателя. В кабинете лежало лишь несколько книг; казалось, все следы работы были тщательно устранены». Анненков подтверждал:

Писатель Яков Полонский писал, что эта компульсивная аккуратность распространялась и на уход за внешностью: «Раз он ночью вспомнил, что, ложась спать, позабыл на место положить свои ножницы: тотчас же зажег свечку, встал и тогда только вернулся в свою постель, когда все уже на письменном столе его лежало как следует. Иначе он и писать не мог». Он же передавал рассказ самого Тургенева о ежедневном утреннем ритуале: «Видишь, я беру эту щетку… теперь я начинаю чесать ею вправо: раз, два, три… и так до пятидесяти раз; теперь начну чесать влево, и тоже до пятидесяти… Ну вот, теперь со щеткой кончено… Беру этот гребень — им я должен до ста раз пройтись по волосам… Чему ты удивляешься? Постой, это еще не все… Погоди, погоди!.. За этим гребнем есть еще другой — с частыми зубьями…»

Среди многих страстей Тургенева — охоты, оперы, живописи, — особое место занимали шахматы. Он играл со всеми, кто только соглашался, а, когда партнеров не было, часами в одиночестве разбирал по книгам партии мастеров. Особенно искусно он играл слонами, заявляя: «Меня шахматисты называют „Le chevalier du fou“».

Сергей Толстой вспоминал, как застал писателя за партией против поэта Якова Полонского. Тот играл слабо, и заскучавший Тургенев предложил Сергею Львовичу присоединиться и сыграть против него вдвоем. Расслабившийся Иван Сергеевич допустил несколько ошибок, по глупости потеряв слона: «Партия его сразу сделалась гораздо слабее нашей, и ему начал грозить проигрыш. Надо было видеть, какое волнение овладело тогда И.С. Глаза его заискрились, движения сделались порывисты. Он устремил все свое внимание на игру, которая и пришла в результате, не без длительных однако усилий со стороны И.С., к нашему поражению, после чего он вздохнул с полным чувством облегчения».

Играл Тургенев и со Львом Толстым — и в основном выигрывал, хотя этот соперник был посложнее. Но его успех был почти профессиональным. Шахматный историк Исаак Линдер отмечал, что завсегдатай парижского Café de la Régenсe, где собирались игроки из разных стран, был избран вице-президентом первого в истории Германии международного шахматного турнира в Баден-Бадене в 1870 году. А в 1862-м петербургский журнал «Шахматный листок» писал: «Посетители Café de la Régenсe в числе шестидесяти четырех составили недавно шахматный турнир; первый приз достался Ривьеру, второй — Ив. Сер. Тургеневу». Уступил писатель только Жюлю Арну де Ривьеру, одному из сильнейших игроков XIX века.

Весной 1849 года до Парижа добралась Третья холерная пандемия — самая страшная по смертности в XIX веке. «Болезнь свирепствовала страшно. Июньские жары ее помогали, бедные люди мерли, как мухи; мещане бежали из Парижа, другие сидели назаперти. Правительство, исключительно занятое своей борьбой против революционеров, не думало брать деятельных мер», — писал тогда Герцен. У него и заночевал не успевший покинуть город Тургенев. Вечером он почувствовал себя скверно, выпил содовой с вином и сахаром и пошел спать — а ночью разбудил хозяина со словами: «Я — потерянный человек, у меня холера». Герцен отправил жену и детей за город и десять дней выхаживал друга.

Выздоровев, Тургенев навсегда приобрел болезненную мнительность. Писатель Константин Ободовский вспоминал, что «малейшее нездоровье, на которое другой не обратил бы никакого внимания, повергало его чуть ли не в отчаяние. Достаточно было проявиться у него какому-нибудь незначительному расстройству, чтобы он тотчас же усаживался дома и начинал лечиться». Переводчица Наталья Островская рассказывала: «Тургенев часто объявлял, что он „очень болен“, и всегда воображал в себе какие-то необыкновенные болезни: то у него внутри головы, в затылке что-то „сдирается“, то точно „какие-то вилки выталкивают ему глаза“…» Правда, эти приступы ипохондрии быстро проходили, и друзья даже посмеивались над этой прихотью.

Но именно слово «холера», по словам Якова Полонского, производило на Тургенева «нечто вроде паники», делая его «почти помешанным». Писательница Елена Апрелева вспоминала случай, произошедший в поезде: «Слабый вздох донесся до нас с противоположного конца отделения, куда на одной из промежуточных станций близ Москвы вошла дама под вуалью. Услышав вздох, Тургенев оглянулся. Дама, сидя спиной к нам, смотрела в окно и время от времени прижимала руку к виску». Тургенев немедленно заподозрил, что женщина может быть больна, нашарил в ручном мешке флакон одеколона, окропил им себя, собеседницу и диваны, затем украдкой пшикнул в сторону подозрительной дамы — и только тогда успокоился, продолжив рассказ о том, как поймал большую щуку в Абрамцеве.