В этом году Sabu попала в чарты с песней «Агентство насилия», записанной совместной со Slava Marlow. Но ее карьера началась гораздо раньше: вы могли слышать и ее прошлогодний сольный альбом «Sabutage», и совместные песни на альбомах Saluki «Wild Ea$t» и «Bolshie Kurtki». Или вы видели Sabu в девятом сезоне «Голоса», где она попала в команду Басты под своим настоящим именем — Александра Будникова. Мы поговорили с Sabu об успехе «Агентства насилия» и дискуссиях про романтизацию абьюза на его фоне, женской откровенности, музыкальном образовании и будущем.
20 июня Sabu выступит на Пикнике Афиши в Коломенском в рамках шоукейса лейблов FRWRD Music и Carnival Records.
— Вначале хочется отмотать назад. С какого возраста ты полезла в музыку?
— За все надо благодарить маму, которая отдала меня в музыкалку, когда мне было семь лет. Мой первый инструмент — флейта. Сначала играла на свирели, потом на флейте-пикколо, потом уже на полноразмерной. Она была мне велика, и я долгое время занималась со специальной головой, которая уменьшала инструмент, но он становился тяжелее. Возможно, поэтому сейчас в зале нравится качать руки: есть чувство ностальгии. Думаю, все духовики шарят. А когда закончила музыкалку, подумала: «Блин, а хочется музыки». Когда пошла в первый класс, у фониатра нашли проблемы со связками, сказали, что мне нельзя петь. И всю школу я этого не делала, уже после окончания стала играть на гитаре — папа показал пару аккордов. Так стала пробовать сама что-то записывать, выкладывала каверы.
— Первое выступление было с группой папы?
— Может быть. Помню, что первую песню записала где-то в 2019 году. Это было в промежуток, когда я не только занималась музыкой, но и вела блог про фемпросвет и демонизацию женщин в искусстве. И вот где я теперь: съемки с веревками. Но главное, что я не отказываюсь от тех своих слов: по-прежнему против демонизации женских тел против их воли. Я же все делаю добровольно — это как принятие себя на демонизацию. Считаю, в легкой форме она никому не повредит.
— Как ты начинала петь?
— У меня был период, когда я выступала в микроресторанчике при отеле, где было столиков семь. Приходила туда с гитарой, пела каверы и какие-то уже свои песни на английском, потому что на русском долгое время было сложно писать.
— Почему?
— Английский фонетически более мелодичный язык. Еще у меня долгая история снобизма по отношению к российской современной музыке. Мои первые знакомства в этом мире прошли через клуб Алексея Козлова — это немного другой мир. В основном я слушала зарубежную музыку. Сейчас уже не так категорична, но все еще жесткая фанатка неосоула, утром слушала Терраса Мартина.
Снобизм присутствовал и когда я начинала писать песни на русском. Работала тогда с Ромой Волзневым — талантливейшим музыкантом и автором. И вот мы собирались, а я приходила с подходом: «В смысле песня не на септаккордах? Нет девятой ступени, серьезно? Я не буду это играть».
— Я ничего не понял.
— Хочешь мини-курс в теорию?
— Погнали.
— У меня как раз сейчас закончился урок, я преподаю вокал. Сама получила диплом, защищала его по теме «Джаз в произведениях советских композиторов XX–XXI веков». Но ничего не помню, клянусь. Иногда только что-то всплывает в голове. Это как хорошее нижнее белье: ты можешь так-то и не знать, но вообще — знать.
— Ты часто работаешь с людьми, у которых нет этого академического бэкграунда. Это помогает или мешает?
— У меня самой вечное ощущение самоучки. Да, у меня два вида музыкального образования, подготовительное и высшее. Но когда я поступала, тоже двигалась на филе и вайбила самые важные вещи. Огромное количество пар сольфеджио я проспала прямо на парте. Хотя когда поступала, думала, что люблю его больше всего на свете, буду учить и знать вообще все. Но энтузиазм быстро потух, потому что мне больше нравилось сидеть дома и самой исследовать музыку, не опираясь на академические знания.
Иногда могу аккуратно сказать, что бас не в тональности звучит. Но я и сама не очень люблю, когда мне под руку говорят. Нужна большая степень доверия, чтобы и я могла человеку сказать, а он — мне. Иногда я сноблю и начинаю объяснять какие-то вещи — понимаю, что это может выглядеть высокомерно, и знаю, что вряд ли это что-то изменит. Да и видела достаточно примеров, когда избыток академических знаний мешает расслабиться и на все забить. Можно ведь и поставить что-то аритмичное, не по сетке, воткнуть не из той тональности — а все подходит.
Мне как-то не снизили оценку на экзамене из-за того, что я расплакалась посреди песни. Тем утром я рассталась с парнем и пришла петь грустную песню про любовь. В середине почувствовала ком в горле — думала, что сдержусь, а в итоге там и заплакала. Потом мне сказали, что оценку не снизили, потому что это было лучше, чем если бы я идеально технически спела, но ничего не почувствовала бы.
— Ты все это рассказываешь, и кажется, что у тебя не было сомнений, чем заниматься.
— Кстати, нет. Мне просто нравилась музыка, она всегда меня окружала. Долго смотрела скорее в сторону психологии или журфака: мама хотела, чтобы я туда пошла. В девятом классе у меня погиб друг, на концерте его памяти я познакомилась с первыми людьми не из моего окружения, которые оказались связаны с музыкой. Поняла, что, даже если это не станет моей работой, в любом случае моя жизнь будет с ней связана. Мама сперва не дала мне бросить музыкалку, когда я уставала от сольфеджио, но, когда речь зашла про «заниматься музыкой всю жизнь», она была не очень рада. У нас было много разговоров на эту тему, но сейчас все окей.
— «Голос» — важная часть твоей биографии?
— Стопроцентно да. Но есть ощущение, что это было в какой-то другой жизни. Это совпало и с первым курсом. Недавно перевозила вещи из квартиры, где тогда жила, увидела бейджик участника, долго смотрела — и было тяжело вспомнить, что это было именно со мной, а не я со стороны смотрела. Большой опыт.
— Насколько жестко буллят участников «Голоса»?
— Зависит от того, что ты за участник.
— Тебе прилетало за то, что ты непо-беби, которую взяли, потому что отец работает на «Первом».
— Мне нравится это слово, буду себя так называть. Я теперь не альтушка, а непо-беби! Но да, кто-то думал, что, раз мой папа ведет утреннюю передачу, значит, он заплатил, чтобы ко мне все повернулись. А я рассчитывала, что мой максимум — это двое. Может, это была задумка продюсеров: в каждом сезоне берут кого-то такого для вайба. Интересно, что было бы, пройди я дальше. Я вспоминаю стресс — и не хотела бы его повторять в рамках телепередач.
— Параллельно с «Голосом» у тебя выходили и первые песни — как раз ближе к классическому неосоулу. А потом случился переход в другом направлении, и тебя услышали уже на «Wild Ea$t». Что это за период?
— Крутое время. С Сеней мы познакомились в августе 2022-го: поболтали пять минут и завайбили. Чуть позже он скинул мне демку к альбому — в итоге написала для «Magdalene» гитару и вокальчик. Параллельно я на какое-то время переехала в Грузию. Влюбилась в мальчика, а он там жил. У меня был жесткий main character moment, я сюрпризом приехала к нему с чемоданами и такая: «Э-э-э». Там тоже увиделись с Сеней, позже с ним и Ликой ездили в Турцию доделывать альбом. Для меня период «Wild Ea$t» — по факту дикий Восток. С большим теплом вспоминаю то время. Написание музыки по-другому ощущалось: сидишь на озере, ешь мороженку, пишешь тексты — здорово.
С Сеней и его командой мы не столько работали, сколько проводили время вместе. Когда слушала «Wild Ea$t», вспомнила, как мы в Турции всей компанией смотрели «Хороший, плохой, злой» — а на альбоме есть такой трек. У нас в целом было много музыкальных пересечений, после «Motor Club» стало понятно, что вместе может выйти что-то классное.
— А как менялась твоя собственная музыка в сторону дарк-попа?
— Это смешение всех моих эр. Потому что в школе я постепенно переходила от Селены Гомес к Оззи Осборну, потом — неосоул, в котором я пробыла достаточно долго. А года с 2017-го уже шарила за Грегори Портера. И получилось, что у меня в плейлисте тяжелый рок стал соседствовать с Кайтранадой, а потом — с математическим роком. И это стало проявляться и в моей музыке. В начале хотелось делать что-то прикольное, но со снобинкой: «Прямая бочка? Да за кого вы меня принимаете». Сейчас я понимаю, что нельзя так говорить. Потому что прикол-то не в ритмическом рисунке. Да, это важная часть ******* [отличного] топлайна, но намного важнее, насколько ты органичен в том, что делаешь. Да и жизненные изменения тоже влияют на музыку, все цепляется друг за друга. Вот ты переходишь с яблочных сигарет на вишневые — и эстетика меняется.
Когда я ходила по лейблам, они слушали мои демки и говорили, что это слишком сложно, — люди не знали, что с ними делать. И я достаточно долго была в нишевом вайбике. А сейчас я в том же спектре, но по другую сторону нишевости.
— Когда садились писать «Sabutage», был разговор о конкретном направлении?
— Мы обсуждали примерный вайб, потому что уже набрался костяк треков и созрел концепт обложки, который придумала Лика. В плане песен я скорее думала про состояние, которое хочу дать слушателю и во что его погрузить: поддерживающую историю, опыт из жизни или что-то другое? Там есть и старые песни: «Sudba» была написана еще в 2023 году. Перед ним звучит записанный на диктофон диалог с подругой. Мне так нравится, когда на «Рисе за творчество» пишут, что это, видимо, мой разговор с психотерапевтом, это так глубоко! А я думаю: «Да блин, все, не надо никому говорить, что это разговор с лучшей подругой на балконе». Я люблю этот альбом и горжусь им: очень цельная работа, где все красиво сложилось.
— Насколько ты продумываешь смены образа? Это осознанные решения?
— Скорее естественная штука. Я просто наперед думаю, какая эра будет следующей. Сейчас у меня беби-челка, до этого был эмо-период, сейчас — снова чуть альт с этой штукой на зубе. В любом случае все идет от внутреннего состояния, просто я от него отталкиваюсь, и мы вместе продумываем детали. Сейчас я намного лучше понимаю, какая я.
— А вот эта штука на зубе не мешает в быту?
— Я в шоке от того, сколько она держится. Заказала на маркетплейсе набор, приклеила две, одна отвалилась, а вторая все еще на месте, хотя прошло уже три недели. Сначала корябала мне губу с внутренней стороны: тут остроконечная звездочка; каждый раз, когда поднимала голову, она шкрябала по губе, но потом я привыкла. А если что, можно зубочисткой все поправить.
— Давай разберемся, что происходит с твоими глазами. Я долго думал, что это линзы, а потом прочитал, что у тебя гетерохромия. Но на «Голосе» у тебя глаза были одинакового цвета. Что происходит, где правда?
— Я всю жизнь носила вторую линзу, потому что, когда люди обращали внимание на цвет глаз, всегда случался минус вайб. На самом деле, меня очень ******* [утомила] эта тема, потому что люди буквально пытаются залезть мне в лицо, чтобы рассмотреть глаза. Если прямо хочется все узнать, в целом далеко ходить не нужно.
— Над визуалом вы работаете с Ликой. Как выглядит этот процесс?
— Она генератор ******** [великолепных] идей. Она же режиссер и по жизни собирает штуки, которые ее вдохновляют. У нас есть беседа, где мы общаемся непосредственно по контенту. Мне в голову может прийти идея, я ее озвучиваю, мы вместе думаем, как можно это реализовать. Часто Лика что-то присылает, и я такая: «Йоу, берем вот это!» Последние месяцы работаем еще и с моим креативным продюсером Ксюшей. Подключаем и сторонние команды, которые приносят свою эстетику.
— Недавно была история, когда вас обвинили в краже референса.
— Я всегда за конструктивную критику, это супер. А здесь мы ее так и не нашли. Что произошло: к нам пришел фотограф Влад и предложил реализовать идею съемки чисто на творческих началах. Были собраны рефы, я смотрела на то, что присылают, и отбирала то, что больше нравилась. Среди них была фотография — как я подозреваю, с Pinterest. И уже потом выяснилось, что это съемка 2021 года крутой стилистки Реджины, которая знакома с Ликой. И если бы мы знали, чья это работа, не было бы никаких проблем с тем, чтобы что-то уточнить, потому что в этой тусовке все знакомы. Мы просто вписались в классную идею, где получали крутой визуал, а молодой фотограф пополнял портфолио.
Появился пост, где нас обвиняли в краже чужого труда, писали, что мы не креаторы. После этого поста Реджины мы пытались донести, что не знали, что это ее фотография, но она, видимо, в это не верит. Я уважаю ее как специалиста, но это как если бы я ожидала, что все знают, что у меня есть фит с Антохой MC, и обижалась, когда это было бы не так. Я точно знаю, что в этой истории с нашей стороны все было адекватно.
— Где хейтят жестче: в нише фотографов или в комментах под «Голосом»?
— «Голос» эмоций не вызывал, тогда у меня кожа была потолще. Сейчас во мне больше ответственности за себя и собственную жизнь, потому что я старше.
— Если говорить про эту съемку и «Агентство насилия», где для тебя грань между пошлостью и откровенностью?
— Думаю, пошлость — достаточно субъективная штука. Мама рассказывала, что показывала один мой фотосет подругам: «Смотри, какая у меня красотка». А ей говорят: «Это ****** [ужас], тебе норм, что твоя дочь занимается проституцией? Я бы выгнала ее из дома!» И это были не последние посты, а что-то спокойнее.
Для меня пошлость — когда ты делаешь сексуальность центром всего. А откровенность — когда в тебе есть сексуальность, но она не центр, а лишний раз тебя подчеркивает. Ты можешь быть сексуальной не по-онлифансовски, когда будто говоришь: «Вот, я здесь, возьми меня».
У каждой женщины есть право на сексуализацию самой себя — ровно в той степени, в какой она сама этого желает. Если ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь, то уже и пофиг, что тебе напишут.
— «Привет, пошлая?»
— Да-да, сколько этих сообщений было — жесть. Главная мысль: самой женщине должно быть комфортно.
— Объясни тупому мужлану, как это работает изнутри. Со стороны мне кажется, что это в том числе про принятие себя. Вряд ли ты могла позволить себе такие фотосеты пять лет назад?
— Больше скажу: пять лет назад я и фотографироваться не любила. Взять камеру, подобрать ракурс и свет — зачем, если можно снять видос или написать песню? У меня до сих пор есть проблемы с восприятием себя, но я на сто процентов нахожусь в точке, где чувствую себя намного увереннее, чем раньше.
— На днях обсуждали с коллегой, что она стесняется публиковать фотки в трусах…
— Пускай не боится. Фото в трусах прекрасно и поднимает актив. И помогает принять свое тело. У меня все перевернулось после съемки обложки «Sabutage». 3D-модель рисовали с меня: я несколько часов сидела в позе с обложки разрисованная, в бежевых трусах и с заклеенными сосками. И в итоге поняла: ну а что такого, это просто тело. Это приходит с опытом и взрослением. В какой-то момент тебя бесит твое лицо, как ты улыбаешься и выглядишь. Постепенно ты это принимаешь, и тебе уже нравится, начинаешь работать с позингом, плечами, попочкой и так далее. И с музыкой ровно то же самое: сперва тебе не нравится, как ты звучишь, а потом кайфуешь от «Агентства насилия».
— Когда вы делали этот трек, обсуждали, что его могут воспринять как раз как романтизацию насилия?
— Это было первое, о чем я подумала. Но я люблю свою теневую сторону. Прикольно сделать штуку и не придавать ей огромного значения. В своей фемпросвет-эре я бы наверняка сказала, что это популяризация абьюза, мир прогнил, вокруг ****** [кошмар]. Сейчас могу смотреть на это чуть выше. Само собой, это история, которая потенциально могла быть много у кого в жизни. Все в глазах смотрящего. Я рада, что песня откликнулась для многих людей.
— Насколько помог клип?
— Сильно. И участие Сергея Анатольевича…
— Прямо так?
— В начале съемок точно было по имени-отчеству. Он восхитительный человек, приятный, стильный.
— С кем тебе комфортнее работать — с Артемом или Сеней?
— Хочешь, чтобы меня распяли на кресте?
— Зато не спрашиваю, встречаетесь ли вы.
— Лучше про это спроси!
— Нет, надо выбрать.
— С Артемом мы не так много работали, поэтому мне правда тяжело ответить. Останусь на двух стульях: они разные люди с разными процессами. Но оба жесткие музыкальные маньяки. «Агентство насилия» написали за одну ночь: вышли из студии к восьми утра — и все готово, кажется, получилось. И с Сеней так бывало, только с ним мы курим больше сигарет.
— Самое дикое, что тебе писали после выхода песни?
— Да много прикольного, я скриню самое смешное. Был чувак, который под постом с клипом провел делулу-расследование о том, что все видео — это стопроцентная отсылка к Карине Карамбейби, а мы с ней один в один похожи. Но это абсурд: мы разного роста, у нас разные прически и цвет глаз. Я в моменте ****** [изумилась] от того, что человек потратил время, чтобы выдумать этот пазл и сложить его, а потом поделиться со всеми. Пусть уже люди определятся: я либо Аника, либо Карина. Это ведь всех обижает: ты либо чья-то копия, либо у тебя настолько нет своих черт, что тебя так легко скопировать.
— Ты по ходу разговора говорила, что остаешься в спектре нишевости, но при этом ровно с ней попала в чарты. Куда хочешь двигать музыку дальше?
— Я очень хочу вернуть гитару. Записала акустический «Sabutage», постараемся успеть выпустить его к годовщине релиза. Я села и сама под гитару спела весь «Сабутажик». Хочу объединить неосоул с той нишевостью, в которой сейчас оказалась: больше гитар и поменьше автотюна. С другой стороны, у меня лежит столько ********** [потрясающего] техно, что дальше могу и в техно-рейв-дипхаус-лоуфай уйти.
— Ты сама больше про принятие себя, а не демонизацию. А про что твоя музыка?
— Про оставаться собой. Но в музыке это куда более многогранное понятие, чем в обычной жизни. У тебя намного больше инструментов, чтобы выразить мысль и по-разному проявиться. Я могу реализовывать свою энергию как угодно. Раньше мне хотелось принадлежать к одному жанру, сейчас думаю, что это устаревший концепт. Так что моя музыка — про то, что во мне есть огромное количество граней, к которым можно прикоснуться.