В январе 2026 года все снова заговорили о смерти кино. На этот раз убийцей был назначен Netflix: на подкасте у Джо Рогана актер Мэтт Деймон рассказал о требованиях платформы к сценаристам: «…теперь они говорят: „Можно ли сделать что-то грандиозное в первые пять минут? Мы хотим, чтобы люди остались. И не будет ничего страшного, если вы повторите сюжет три или четыре раза в диалоге, потому что люди смотрят фильмы на своих телефонах“».
Практика, о которой рассказал Деймон, не нова. О том, что Netflix задействует этот прием, еще год назад писал критик Уилл Тавлин. Но сама традиция несколько раз пересказывать важные сюжетные детали намного старше современных стримингов: исследователь истории телевидения Джейсон Миттелл отмечает, что этот прием помогал создателям телевизионных (а ранее — радийных) мыльных опер удерживать внимание слушательниц и зрительниц, которые могли параллельно заниматься чем-то другим.
Но именно цитата Деймона широко разошлась по соцсетям и заставила людей причитать о том, что теперь-то уж внятным сложным нарративам конец. Мало кто обратил внимание на реплику Бена Аффлека из того же подкаста. Коллега и приятель Деймона отметил, что не заметил подобных упрощений в минисериале «Переходный возраст», который полюбился и критикам, и зрителям. «Мне кажется, он просто демонстрирует, что не обязательно прибегать ко всей этой ерунде, чтобы привлечь людей», — отметил Аффлек.
Всё умерло
Один из первых примеров жалоб на неизбежную примитивизацию культуры можно найти в диалоге Платона «Федр». Там Сократ критиковал распространение письменности, видя в нем «средство не для памяти, а для припоминания», которое дает людям «мнимую, а не истинную мудрость». Он утверждал: «и тот, кто рассчитывает запечатлеть в письменах свое искусство и кто в свою очередь черпает его из письмен, потому что оно будто бы надежно и прочно сохраняется там на будущее, — оба преисполнены простодушия».
Ворчливый философ был прав, рассуждая о возможных негативных последствиях распространения грамотности, но нельзя не отметить, что кое-какую пользу она тоже принесла.
Столь же скептично Сократ относился и к живописи («ее порождения стоят, как живые, а спроси их — они величаво и гордо молчат»). Всего две с небольшим тысячи лет спустя пришла ее очередь.
Историк фотографии Ханс Розебом пишет, что алармизм Делароша разделяли многие. Одна голландская газета опубликовала письмо, предупреждающее об «изобретении… способном вызвать некоторую тревогу у наших голландских художников. Был найден метод, благодаря которому сам солнечный свет возводится в ранг мастера рисунка, и точные изображения природы создаются за несколько минут».
Правда, конкретных жертв было немного. Розебом отыскал только одно сообщение 1874 года о недавно умершем портретисте, который оказался «на грани нищеты» из-за «своего брака, благословенного множеством детей, а также фотографии». Многие, напротив, считали, что появление новой технологии только помогло развитию живописи. В 1846 году художник Ян Адам Круземан сказал, что «после долгого периода застоя» искусство «пробудилось с новой жизнью и снова совершило большой рывок». Художники стали использовать фотографии вместо набросков; подрабатывали съемками в отсутствие живописных заказов, а со временем обнаружили возможности продавать репродукции однажды написанной работы. Кроме того, художники начали сознательно пытаться делать то, что фотографиям не под силу: передавать движение, атмосферу, субъективное ощущение, время, эмоцию, чистую форму или цвет без «сюжета» — так что отчасти инновации подарили нам абстрактную живопись. Некоторые ждут, что подобный эффект смогут произвести и нейросети, хотя напрямую сопоставлять изобретение фотографий с ростом доступности ИИ явно не стоит.
Еще один вид искусства, скорую смерть которого анонсируют чаще, чем новые книги Пелевина, — это большая проза. «Особая судьба романа, рассматриваемого как жанр, — это постоянное умирание», — иронизировал британский критик Фрэнк Кермоуд, за свои девяносто лет (он умер в 2010) переживший немало таких похорон. Традиции хоронить большую прозу даже посвящена статья в «Википедии», возводящая ее к эссе «Упадок романа» Хосе Ортеги-и-Гассета (1925) и «Кризис романа» Вальтера Беньямина (1930). С новой силой разговоры о смерти этой формы возобновились после Второй мировой — отчасти из-за морального потрясения, которое философ Теодор Адорно сформулировал во фразе «Писать стихи после Освенцима — варварство».
Еще одна волна оплакиваний романа, который вот-вот скончается, случилась на рубеже веков — Дэвид Фостер Уоллес намекал, что послевоенное поколение писателей просто беспокоится о собственной смертности. Скорую кончину большой прозы связывают то с технологическими, то с социальными переменами, то с клиповым мышлением нового поколения (существует ли такая проблема? вряд ли). Но факты говорят об обратном: романы никуда не делись и даже не стали короче. Напротив, между 1999 и 2014 годами средний объем художественной книги вырос на треть, а пристрастие к коротким видеоформатам, как оказалось, отлично сочетается с любовью к длинным книгам и многотомным сериям — спросите у обитаталей буктока.
Х умер — да здравствует Х!
Выходит, история человечества — это бесконечная череда мальчиков, которые кричат «Волки!», а из леса выбегает в худшем случае чихуахуа? Похоже, что так.
Как верно отметил Бен Аффлек в том самом подкасте, Netflix — сам себе контраргумент. Та же платформа, которая ответственна за море кинослопа вроде «Электрического штата», в одном только 2025 году выпустила эталонный авторский детектив «Воскрешение мертвеца», проект мечты Гильермо дель Торо «Франкенштейн» и драму «Сны поездов».
Все это не значит, что создателям и любителям искусства надо просто расслабиться и получать удовольствие. В конце концов, давно надуваемый стримингами пузырь в любой момент может схлопнуться — но и тогда ни кино, ни сериалы не пропадут.
Может быть, настоящий вопрос не в том, убьет ли Netflix кинематограф. А в том, что именно кинематограф сделает в ответ: какой эквивалент импрессионизма или Нового Голливуда он изобретет, когда в очередной раз обнаружит себя в тупике? А о том, что талантливые люди умеют находить выход из любого тупика, нам говорит вся трехтысячелетняя история искусства.
